«Раскинь же на ветер коршуновы крылья твои, дух войны, – писал Марлинский в одном из своих походных дневников, – повеселись сердце богатырское; разгуляйся конь! Весело удалому топтать подковой ледяной венец гор, давать им новую денницу пожаром, крушить скалы своей молнией. Творить божественно, но и разрушать тоже божественно. Разрушение – тук для новой лучшей жизни».
Читая такие строки, можно подумать, что перед нами какой-то рыцарь разрушения, в особенности, когда он, увлекаемый своей мечтой, начинает уверять нас, что он закалил до жестокости свое сердце, что ребячески радовался, когда от его пули падал в прах какой-нибудь наездник, что с восхищением он вонзал шашку ближнему в сердце и вытирал кровавую полосу о гриву коня.
На самом деле этот военный пыл увлекал Марлинского до самозабвения лишь на первых порах, когда он после томительной якутской скуки попал сразу на поле сражения под Байбуртом. За все годы своей кавказской жизни он расстрелял, конечно, немало зарядов и рубил направо и налево; но за этим воодушевлением военным – по пятам всегда плелась грустная мучительная мысль: «К чему все это?», – и нет сомнения, что отвага Марлинского – как он сам неоднократно признавался – была отвагой отчаяния. Он был искренен, когда говорил, что искал смерти, а тот, кто ищет ее для себя, тот не испытывает восторга, принося ее ближнему.
Иначе и быть не могло; гуманист и филантроп, сжигающий сакли свободных горцев и уводящий в плен их семьи, входил в безысходное противоречие с самим собой. Не он ли, блуждая по горам Кавказа и пользуясь гостеприимством его народа, со словами укоризны обращался к людям, которые любят свои оковы и уютные раззолоченные гробы: «Песчаные души! пресыщенные чувственностью и окостневшие в бесчувствии, что могли бы вы принести сюда, в это царство свободы, кроме своей лицемерной скуки?» Это «царство свободы» Марлинский понимал, впрочем, преимущественно как царство свободной величественной природы, и мы знаем, что насчет умственных и нравственных качеств ее диких обитателей он не заблуждался: но не мог же он все-таки хладнокровно их резать, не пожалев об их судьбе и о своей собственной? Он и жалел часто. Сколько величавого пафоса и уважения к врагу звучит, например, в той предсмертной песне, которую он вложил в уста затравленных в ущельях и осужденных на смерть горцев:
…………………..
…………………..
……………….
«Отчего на этих местах истребления и запустения не могла бы процветать мирная культура? – спрашивал иногда наш воин. – Ведь русские так великодушны, добродушны и справедливы; только изуверство заставляет горцев смотреть на русских как на вечных врагов; и горцы – они честны и по-своему добры; зачем им вздыхать о старине, которая для них была так кровава и полна притеснения! Отчего им не покинуть свои предрассудки и не стать нашими братьями по просвещению?»
«Опять набеги, опять убийство! – Когда-то перестанет литься кровь на угорьях?»
«Когда горные потоки потекут молоком и сахарный тростник заколышется на снежных вершинах», – отвечает мрачный горец в одной повести Марлинского. Но автор ему не поверил. «Много, но недолго литься на Кавказе дождю кровавому, – уверял он, – гроза расцветет тишью, железо бранное будет поражать только грудь земли – и цепные мосты повиснут через пропасти, под которыми страшно было видеть и радугу. Дайте Кавказу мир и не ищите земного рая на Евфрате».
