Такими пожеланиями и пророчествами спешил Марлинский выпутаться из затруднения, в какое попадал, когда хотел сам для себя осмыслить свою роль на Кавказе.
Ему помогало, впрочем, в данном случае его очень горячее патриотическое чувство. Он любил родину и как офицер дорожил ее военной славой. Увлечение этой славой ожесточало его против врагов.
Заставляло оно его также любить того, кому охрана этой славы была доверена; и Александр Александрович, как многие из его сотоварищей по несчастью, примирился с императором на другой же день после катастрофы, тем более, что в нем никогда особенно и не был силен дух политического протеста…
Когда мы в его частных письмах читаем, как он в Якутске идет «молиться за своего благодетеля и пожелать сердечно, чтобы русские солдаты в светлый день рождения Государя сделали ему достойный подарок в виде турецкой крепости», или когда из одного послания, писанного из Дербента, мы узнаем взгляды Марлинского на польское восстание, которое его разогорчило и раздосадовало настолько, что у него самого явилась мысль «променять пули с панами добродзеями, которые не забыли своих своевольных вольностей и хотят быть скорее несчастными по своей прихоти, чем счастливыми по русскому разуму», – когда мы читаем такие строки, то прежде всего у нас является подозрение, не предназначены ли они для тайных читателей? Но объясняются они гораздо проще: в них сказался тот самый патриот, который и в своих ранних повестях любил говорить о военной славе императора Александра I, против которого ораторствовал в тайном обществе. Что в данном случае говорил не столько раскаявшийся политикан, сколько именно патриот, доказывается, например, тем, что в том же самом письме, в котором Марлинский порицал польское восстание, он, конечно, весьма осторожно, приветствовал июльскую революцию во Франции, той Франции, «которая, как исполинское знамя, как боевая пушка, дает знак переворотов».
Во всяком случае, если Марлинский – насколько можно судить по опубликованным документам – стал хладнокровно относиться к тем политическим идеям, за которые он пострадал, то сущность его общественной мысли оставалась неизменной всю его жизнь. Писатель мог, передумав свои политические мысли, придти к выводу, что они слишком опередили русскую действительность, и он мог от них отказаться, как он и сделал, но едва ли мог он отступиться от тех взглядов, которые в нем укрепились, главным образом, в силу его возмущенного нравственного чувства.
От этих взглядов Марлинский и не отступил; и во всех своих повестях, при каждом удобном случае, твердил он о том, что такое общественная порядочность человека и что такое социальная справедливость. Касаясь этой темы, он, конечно, был вынужден повторять многое всем известное и тривиальное. Но не станем его судить строго за такие повторения и не забудем, что в его положении бывало иногда невозможно выйти за рамки общих фраз в обличении общественных пороков.
Тем не менее Марлинский имел смелость об одной из таких общественных язв постоянно напоминать своим читателям.
Он не вникал подробно в вопрос о крестьянстве, проектов никаких не строил, но не упускал случая в самых же первых своих повестях – от действительной жизни очень далеких – направлять на этот вопрос внимание читателя. В своей «Поездке в Ревель» (1821) он говорил о состоянии ливонских крестьян и отмечал, как владельцы, содействуя цели мудрого правительства, улучшают крестьянский быт в нравственном и физическом отношении, как народ отвыкает от пьянства, лени и всех пороков, невежество сопровождающих. Эти сведения он почерпнул не из книг, а следуя своему правилу: «Слушать богатых людей и заставлять говорить бедных». Впрочем, Марлинский перелистывал и историю того края, по которому путешествовал и отмечал тяготу налогов и работ, падавших некогда на бедных обитателей, которых владельцы мучили из чистой прихоти. Рассказы о таких мучениях вставлял он в свои повести, когда говорил, например, о грозном владыке «Замка Вендена», жестоком бароне, который вытаптывал конями крестьянский хлеб и немилосердно драл поселян нагайками, или о властителе «Замка Эйзена», духовном рыцаре, который из каприза рубил головы крестьянам, заставлял их выменивать лошадей на его собак и также драл их нещадно.
