Человеку среди этой величественно-печальной природы отведено у Марлинского очень мало места… Сон или, лучше сказать, спячка в краю, где вся зима есть ночь, – необходимо должен заполнять большую часть времени… Энергия у этих молчаливых и унылых сынов севера просыпается лишь в минуту опасности, в борьбе или дружбе со звериным царством; и своенравная сибирская собака, северный олень, белый медведь и даже барс вносят в рассказы Марлинского то оживление, которое никак не могут внести люди… вялые и сонные в городах или обреченные на животное и растительное прозябание на воде, в тундрах и тайге, где приходится иной женщине оледенеть над грудным младенцем, который, не найдя молока в истощенной груди, лежит у нее на коленях мертвый; где иной раз обнаруживают человека с ногами на погасшем очаге, закоченевшего, впившегося зубами в ремень обуви, с судорожной тоской на лице и поднятых к небу мертвых глазах…
Но если в ком бьет ключ настоящей жизни – и если в ком видна готовность на всяческую борьбу, так это в самом нашем авторе, который острит даже на сорокаградусном морозе и эпиграфом для своих рассказов из царства мрака, холода и смерти берет жизнерадостный стих Гёте:
«Никакой край мира не может быть столь нов для философа, для историка, романтика, как Кавказ», – писал Марлинский в одном из кавказских очерков, и эту мысль он стремился подтвердить своими рассказами.
Он в них немало философствовал, пускаясь в подробные психологические очерки страстей и душевных движений, которые подмечал на востоке у самых разнообразных горских племен; как историк он вплетал в свои повести разные исторические справки, описывал внешний быт, всевозможные обряды, религиозные и семейные, пересказывал поверья и легенды; как романтик он развернул перед нами целый ряд картин из жизни кавказской природы и рассказал много причудливых сказок о ее обитателях.
Александра Александровича сердило, что мы так мало знаем Кавказ и что сведения о нем текут к нам сквозь иностранное решето. «Все эти иностранцы, писавшие о Кавказе, – говорил он, – были в большинстве случаев ученые ориенталисты, и, конечно, любопытно прочитать у них о новооткрытой на Кавказе божьей коровке и о невиданном доселе репейнике, но ведь для человека есть и нечто более важное, есть человек – с его нравами, обычаями и привычками, и о нем-то пока прочитать негде.
Мы, европейцы, всегда с ложной точки смотрим на полудикие племена. То мы их обвиняем в жестокости, в вероломстве, в хищениях, в невежестве, то, кидаясь в другую крайность, восхищаемся их простотой, гостеприимством – и не перечтешь какими добродетелями… То и другое напрасно; как люди, и горцы носят в себе циркулярные недостатки и добрые качества, свойственные человечеству, но в оценке этих добродетелей и недостатков нельзя придерживаться нашего этического масштаба. Еще меньше можно руководиться в своей любви к ним какими-нибудь политическими симпатиями. Набивши свою голову школьными видами правлений, мы мечтаем видеть в какой-нибудь Кабарде или Чечне республики; производим черкесского князька в феодального властителя и воображаем, что уздень – рыцарский барон. Все это вздор. Если среди горских племен встречается утопия Жан Жака Руссо, то это грязная, ненарумяненная, нагая утопия, естественное состояние, совпадающее с дикостью и звериной жизнью. Все это нужно помнить, когда мы говорим о Кавказе или хотим описывать его. Лучше всего побольше непосредственности в описаниях; пусть будет меньше порядка, но больше живости; менее учености, но больше занимательности… Облеките все в драматические формы – говорит наш писатель – ну хоть по примеру Вальтера Скотта, из романов которого выносишь больше знания о Шотландии, чем из самой истории…»
Все эти мысли Марлинского дают нам ключ к пониманию и оценке его очерков из кавказской жизни. Наш автор не следует примеру тех лиц, которые, восхваляя некультурный Кавказ, желали кольнуть современную им цивилизацию или прославить какую-нибудь слащавую идиллию.[240] Для него – беспристрастного наблюдателя – восток – богатая сокровищница всевозможных любопытных сведений и явлений. Вот почему в кавказских повестях Марлинского так много отступлений и вставок, посвященных обрисовке разных мелочей, интересных для этнографа, археолога и историка и малозанятных для простого читателя.[241]
Все эти мелочи в его повестях совсем не рассчитаны на эффекты; они, наоборот, тормозят ход действия, но они казались автору необходимыми именно затем, чтобы дать нам возможно верное и полное понятие о «местном колорите», который, как известно, под пером большинства наших романтиков всегда имел одну цель – не поучить, а поразить читателя.
