На сей раз Жан не так свободно перемещался по больничным коридорам, как накануне; не успел он выйти из лифта, доставившего его в психиатрическое отделение, как его остановил врач: утром посещения были запрещены.
– Я всего на несколько минут.
– Нельзя, месье.
Этот явно не поклонник моих передач, подумал Жан. Палата, в которой лежала Франсуаза, находилась всего в нескольких десятках метров. Врач напомнил ему, что правила больницы распространяются на всех. Фарель терпеть не мог этих маленьких начальничков, которые любят вставлять палки в колеса, на людях заявляют, что вирильность интересна, только когда сдает позиции, но при каждом удобном случае демонстрируют примитивный мачизм; таким нужно поддакивать, чтобы в нужный момент без труда подкупить. Фарель сделал вид, будто направляется в общий туалет, но, внезапно ощутив прилив энергии, резко метнулся к палате Франсуазы, понесся во всю прыть, почувствовал, как к нему возвращаются силы, ему было двадцать, может, тридцать, он опрокинул пустое кресло-каталку, не обращая внимания на затихающие вдали вопли врача, звавшего на подмогу охранников, а когда распахнул дверь, не смог удержаться и вскрикнул от ужаса: Франсуаза в задравшейся до ляжек рубашке валялась ничком на полу в той же позе, что и его мать, когда он нашел ее октябрьским днем 1955 года. Только на сей раз из распростертого на полу тела натекла не кровь, а моча. Он отшатнулся, двое мужчин схватили его и отвели в комнату охраны. Жан ждал, когда его соизволит принять заведующий отделением. Он дрожал. Просидев час, он был наконец допущен в кабинет. В этой небольшой, казенного вида комнате не было ни одной личной вещи – намек на то, что здесь проводят мало времени. Жан сообщил заведующему, что он друг Франсуазы, что у нее нет детей, нет родных и он для нее «всё». Он потребовал, чтобы ему сказали правду о ее состоянии, но доктор возразил, что не может нарушать врачебную тайну.
– И вы заставили меня ждать столько времени, чтобы это сообщить? – возмутился Жан. – Она, знаете ли, лежала на полу, без сознания, и никто к ней не подошел. Это недопустимо. Вы знаете, кто эта женщина? Знаменитая журналистка.
– Мы одинаково заботимся обо всех наших пациентах.
Жан заявил, что намерен перевезти ее в Американский госпиталь. Заведующий произнес с натянутой усмешкой:
– Если государственная больница вам не по вкусу, воля ваша, можете увозить. Но советую вам для начала поговорить с вашей подругой и узнать, чего хочет
Жан спросил, может ли он побыть с ней несколько минут, и врач разрешил «в виде исключения».
Когда Жан вошел в палату, то обнаружил, что Франсуаза уже лежит на кровати; она тихо плакала и пребывала в состоянии полной беззащитности. Он присел на край кровати, взял ее за руку:
– Я здесь, милая.
Она не ответила и вытерла слезы, избегая его взгляда. Он покрыл поцелуями ее руку, прижал к своей щеке:
– Что произошло?
– Ничего. Ничего не произошло, мне просто стало плохо, и все, я упала и описалась, такое иногда случается.
Он ее не узнавал.
– Я спрашиваю о том, что ты пыталась с собой сделать… Это из-за меня? Из-за того, что я тебе сказал?
– Жан, перестань считать себя центром вселенной. Я хотела покончить с собой не из-за тебя.
С тех пор как сын пытался наложить на себя руки, Жан был не способен без содрогания произносить слово «самоубийство».
– Так почему тогда? Скажи, дорогая.
– Я больна, Жан.
Еще слишком рано говорить о болезни Альцгеймера, но у нее налицо все симптомы: провалы в памяти, сбивчивая речь – Жан понимал, что это означает и что предвещает.
– Я пошла на консультацию, потому что у меня были нарушения памяти.
– И что сказали врачи?
– Мне провели обследование и получили точный ответ. Кроме МРТ, мне сделали еще люмбальную пункцию, и маркеры подтвердили диагноз, так что мне конец, Жан.
Она не хочет терять рассудок, терять память, не желает ждать физического и интеллектуального распада. Она начнет незамедлительно готовиться к эвтаназии в Швейцарии, и он должен ей помочь.
– Ты не имеешь права просить меня ни о чем подобном.
Он произнес эти слова жестко, безапелляционно. Она опустила глаза. Он смягчился и продолжал:
– Почему ты мне ничего не сказала?
– Ты терпеть не можешь болезни.
– Как ты себя чувствуешь?
– По большей части хорошо, делаю вид, будто все в полном порядке, а потом вдруг – замыкание. Вот и о том материале в газете я тебя не предупредила, потому что забыла.
И она снова тихо заплакала.
– Ты выйдешь отсюда, я сам о тебе позабочусь, мы будем жить вместе.
– Это невозможно. Ты забыл, что женат?
– Я уйду от Клер.
– Именно теперь? Чего ради? Хочешь, чтобы тебя причислили к лику святых? Зачем тебе это понадобилось после стольких лет?
– Затем, что я люблю тебя.
– И в конце концов задушишь меня, как Альтюссер[23], потому что больше не сможешь меня выносить.
– Не говори ерунду.
Жан засомневался в том, что ему удастся реализовать все то, о чем он говорил, но это вырвалось у него само собой, так что отступать было поздно.
– Я сам всем займусь, ты только не противься.
