Спустя несколько дней другая бывшая стажерка Белого дома, работавшая там одновременно с Клер, Хума Абедин, несколько месяцев подвергавшаяся яростным нападкам со всех сторон, появилась на публике во время Недели моды в Нью-Йорке, на дефиле модельера Прабала Гурунга, рядом с той, что запустила в сеть хештег, подхваченный пользователями во всем мире:
Клер вспомнила о петиции, подписанной значительным числом женщин, в которой они выражали желание, чтобы к ним приставали, называя это своим правом. Она тогда впервые захотела высказаться публично. Она слишком часто оказывалась в неприятных ситуациях, порой просто опасных, и научилась говорить «нет» или ускользать, умела постоять за себя, не обижая того, чье поведение оскорбило или унизило ее и кто вполне был способен отомстить – да еще как. Она научилась, как и все женщины, хитрить, вести себя учтиво, отвечать уклончиво, быстро ориентироваться в общественных местах, чтобы избежать опасности; ей пришлось приспособиться и выработать тактику лавирования. Еще в юности она запустила защитный механизм: одевалась как мальчик, скрывала грудь, не оставалась ночевать у подруг («Их отцы начнут тебя лапать», – говорила мать). Она помнила, как во время экскурсионной поездки с классом – ей тогда было десять лет – их воспитатель каждый вечер приходил в комнату девочек и проверял, сняли ли они трусики перед сном. Как однажды тренер по роликам попытался погладить ее грудь – ей было тринадцать. Помнила тот день, когда знаменитый телеведущий позвал ее к себе в кабинет, обещая всяческую поддержку; она отказалась. С тех пор прошло много лет, а он так ни разу и не пригласил ее в свою передачу. Помнила день, когда по инициативе ее издателя была приглашена на ужин, устроенный одним политиком: с самого начала она наслушалась сальных комментариев в свой адрес, ей удалось улизнуть, а когда назавтра она рассказала все это издателю, он ей грубо ответил: «Ну зачем вы врете?» Помнила день, когда некий журналист сунул ей в карман листок с номером своей комнаты в отеле, она не пришла, и с того дня он ни строчки не написал о ее книгах. Помнила день, когда возвращалась с литературной конференции, где ей сообщили, что ее последняя книга вышла в финал престижной премии, и на перроне вокзала один писатель лет шестидесяти сказал, что для этого ей, вероятно, пришлось со многими переспать. И еще тот день, когда мать призналась, что в детстве с ней однажды мерзко повел себя сосед, к которому она относилась как к отцу. Женщины набрались смелости и заговорили, объединившись, они начали рассказывать о том, что пережили и долгое время скрывали. Перед Клер стояла дилемма: воплотить в жизнь вполне обоснованную надежду на переустройство общества – женщины решились во всеуслышание поведать о пережитом, вернули свое достоинство, заставили себя выслушать, и этот процесс был очень важен, – и в то же время объективно проанализировать то, что говорилось на процессе, хотя сквозь призму волнения и материнской любви все виделось ей ошибочным, преувеличенным, усугубляющим и без того тяжелое положение сына, который мог на пятнадцать лет сесть в тюрьму. И что, ей тоже его обвинять? Всю жизнь ее поведение вступало в противоречие с теми принципами, которые она публично отстаивала. Вот оно, насилие – ложь, фальшивая картина ее истинной жизни. Отрицание – она подменила им реальность, чтобы хоть как-то ее выносить.
Мэтр Селерье сообщил Александру, что весь следующий день суд будет заслушивать свидетелей, характеризующих его с моральной стороны: все те, кто его знает и любит, постараются объяснить присяжным, насколько он надежный и ответственный, и таким образом, возможно, убедить их, что он просто не мог изнасиловать девушку. И насмешливо добавил:
– Впервые в жизни вам доведется несколько часов подряд слушать, как люди говорят о вас только хорошее.
В качестве свидетеля вызвали Клер Фарель; Жан предупредил, что не сможет прийти, так как будет занят, ему нужно готовиться к передаче, поэтому он выступит позже. Клер охарактеризовала сына как умного, ласкового, любящего молодого человека.
