– Значит, вы все-таки нашли способ меня уволить? И вы полагаете, что на сей раз причина основательная? Вы уже выставили за дверь всех ведущих старше шестидесяти пяти лет, несмотря на петиции телезрителей…
– Действительно, на телевидении до сих пор были в основном белые мужчины за пятьдесят, но публика жаждет перемен: она хочет видеть молодежь, женщин, людей разного происхождения…
– Даже в моем возрасте мне есть что предложить телезрителям. Много лет подряд меня выбирали самым популярным человеком среди французов, и вам это известно…
– Жан, отстраняя вас, я вас защищаю.
– Это заговор, устроенный специально для того, чтобы от меня избавиться. Используя моего сына, целятся в меня.
– Надеюсь, вы не станете развивать теорию заговора – только не вы…
– Слишком многие метят на мое место… и не меньше тех, кто хочет заставить меня заплатить за дружеские связи с прежним президентом.
– Что за бред! Чем выше рейтинг у программы, тем более она защищена, таково правило. Ваши рейтинги не обеспечивают вам неприкосновенность, вот и все, таковы законы рынка.
– Вы прекрасно знаете, что это не так… Порой хватает телефонного звонка, чтобы человек все потерял.
– Я вам уже сказал: мне не нравятся ваши намеки.
Фарель достал из кармана записную книжку. Он стал вызывающе ею размахивать, словно пачкой банкнот. Его самоуверенность дала трещину.
– О, я тоже знаю, как устроена система. Видите? Это труд всей моей жизни. Один звонок – и с вами будет покончено.
– А теперь еще и шантаж? За год вы потеряли семьсот тысяч зрителей – такова реальность! Взгляните на себя: мумия, да и только. Жан, уходите на пенсию, запишитесь на гольф, бридж, еще какие-нибудь игры, соответствующие вашем возрасту… Уходите и не возвращайтесь.
Жан застыл на месте, оцепенев от жестокой отповеди Баллара. Еле удержался, чтобы не вцепиться ему в горло. Будь у него нож, он выколол бы ему глаза, чтобы он не мог больше смотреть дебильные программы, которые предлагали ему продюсеры. Жан шагнул к Баллару.
– Вы помните, что сказал Черчилль, когда весь мир приветствовал дипломатическую победу Чемберлена пятого октября тридцать восьмого года[31]? Вам следовало бы поразмыслить над его словами: «Не думайте, что это конец. Это только начало грядущей расплаты».
Председатель суда заявила, что получила письмо от человека, утверждающего, будто он был свидетелем деяния, которое рассматривается на данном процессе. Он готов дать показания. Этот театральный эффект придал суду зловещую окраску: адвокаты и присяжные напряглись.
Новому свидетелю, темноволосому, смуглому, очень худому мужчине, было лет тридцать. Он неуверенно подошел к трибуне. Председательница попросила его представиться и изложить то, что ему известно.
– Меня зовут Камель Алауи, я родился четвертого мая тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Мне тридцать четыре года. Я работаю продавцом в магазине телефонов. В тот вечер, когда это произошло, я был там и видел эту пару. Я был в соседнем доме, в комнате, окно которой как раз выходит на пристройку для мусорных контейнеров, а там в стене есть такое окошко, похожее на мансардное, наверное, чтобы проветривать помещение, и с того места, где я находился, мне было видно все, что происходило внутри. Я встал, чтобы закрыть окно, и вот тут-то увидел какого-то типа: он потянул девушку за волосы, схватил ее голову и прижал к своему члену, это было очень грубо. Я подошел поближе и услышал, как он ей говорит: «Отсоси мне, сучка!» Мне кажется, она вскрикнула, а он засунул член ей в рот и велел: «Заткнись! Соси, сучка!» Это было ужасно. Это продолжалось несколько секунд, потом он ее резко оттолкнул, повернулся и увидел меня, а у девушки лицо было такое испуганное! Я повернулся к девушке, с которой тогда был, сказал ей, что в пристройке для мусорных контейнеров находятся парень и девушка. Что вообще все это похоже на изнасилование. Она ответила: «Закрой окно. Мне не нужны проблемы». Я сделал, как она велела. А вскоре ушел.
Судья Колле обратилась к нему:
– У меня к вам есть один вопрос: почему вы раньше не пришли и не рассказали все это? Вы отдаете себе отчет в том, что ваше заявление может изменить ход процесса и судьбу человека?
– Я боялся.
– Почему?
– Я не должен был там находиться.
– Что вы имеете в виду?
– Я не имел права туда ходить. Никто не знал, что я там. Никто не должен был знать.
– Почему?
– Я находился под домашним арестом и не имел права выходить из своей квартиры. К тому же в суде рассматривалось наше с женой дело о разводе, и мне нельзя было допустить ни одной ошибки, иначе мне не разрешили бы время от времени забирать к себе сына.
– Что вы делали в тот вечер в упомянутой квартире?
– У меня было свидание с девушкой, с которой я познакомился в интернете, я имею в виду, на сайте знакомств.
Мэтр Розенберг встал:
– Прошло уже два года с тех пор, как произошло это событие, и вы наверняка много о нем слышали, но пришли только сегодня, на четвертый день процесса, и дали показания в пользу мадемуазель Визман. Кто уговорил вас это сделать?
– Никто.
