Друзья просидели в буфете полчаса, развлекаясь коньяком. Наконец посыльный принес ножны к шашке. Виктор поднялся к себе, вооружился как положено и вернулся вниз.
– Теперь я готов, – сказал он товарищу. – Продолжим? В ресторации «Золотой Рог».
– Разбогател? – хмыкнул Алексей. – Побереги бюджет, мизерабль! Я тебя угощу.
– Ни в коем случае. Полковником становятся раз в жизни! Папаха, галоши[108] – вотя сделаюсь красавец.
– Поручики все тоже один раз, если не разжалуют. А красавец ты и без галош, все девки твои.
Это была старая досада Лыкова на Таубе. Заурядная наружность сыщика особенно бледно смотрелась на фоне яркой внешности друга.
Питерцы вышли на улицу. Ресторан при гостинице «Золотой Рог» считался единственным в городе приличным заведением. Идти до него было пять минут. Устроившись у окна, они заказали бутылку варшавского коньяка «империаль» и закуску. Специфика Дальнего Востока проявилась именно в выборе закусок. Ни тебе черной икры, ни холодной осетрины, зато в изобилии трепанги с гребешком и чилимы[109].
В зале было малолюдно, еда вкусная, коньяк тоже удался, как вдруг все испортилось в один миг. С улицы ввалились двое. Один, по виду купец средней руки, был уже изрядно пьян. Он начал кричать с порога:
– Трафь под мой характер! Нутро прошение подает, водки хочет!
Его поддерживал под руку второй, с усами щеткой и угреватым тертым лицом. Он явно шел за нахлебника:
– Так что, Иван Иваныч, бросим тута якорь, подкрепиться пора.
Купец не унимался:
– Правь в трактирный приют для неизлечимо больных. Человек! Неси нам регалию с плюс-ультрой![110] Повар, готовь разлюле мале! Бегом! Эй, бритый лик! Накаливай на манер локомотива…
Половые, почуяв добычу, сбежались к новым гостям и начали их ублаготворять. Горлопан не унимался, а усатый всячески его подзуживал. Друзьям надоело на них смотреть, они быстро допили бутылку и отправились гулять на берег Золотого Рога.
Вечером Таубе по секретным делам ушел в штаб крепости. Лыков от скуки явился в полицейское управление – как там его подопечный Тимоха Банщик? И увидел в кабинете Петрова того подлипалу, который утром увивался вокруг загулявшего купца. Усач сидел на табурете с унылой физиономией, а полицмейстер его допрашивал.
– Что случилось, Федор Иванович?
– Здравствуйте, Алексей Николаич. Вы ко мне?
– Да вот зашел узнать, как там мой крестник.
Петров ухмыльнулся:
– Идет на поправку. Хорошую вы ему шишку нахлобучили! Судить будут сукина сына. У нас матерьяла – на вечную каторгу.
– А это что за гусь?
Коллежский асессор скривился:
– Очередная банальщина. Пили вместе, потом один второго обидел. Тот вынул из мостовой гранитный кубик и хрясь обидчика по башке!
– Убил?
– Череп проломил спьяну.
Владивостокские улицы большей частью обходились без мощения, что создавало жителям серьезные неудобства. Лишь Алеутская была покрыта булыжником да часть Светланской – гранитными кубиками. Если ударить таким по голове, то недолго и убить.
Лыков посмотрел на усача – что-то ему в нем сильно не нравилось. И историю с похожим сюжетом он уже слышал, но где?
Полицмейстер насторожился:
– О чем задумались, Алексей Николаич? Все вроде ясно: нанесение не по неосторожности, а с намерением, хотя и без умысла на убийство, побоев или иных насильственных действий, причинивших смерть. Да еще в состоянии опьянения…[111] Дадут дураку арестантские роты. А если он еще и судью разжалобит, то через три года уже выйдет на свободу.
– И снова начнет мстить за свои обиды? Где-то я уже слышал подобную историю… Вы вот что, Федор Иванович. Запишите как следует его приметы и разошлите по соседям. Сахалин, Чита, Хабаровск, Якутск. Что-то тут не то.
Вдруг заговорил арестованный:
– А чего не то? Каюсь, невры не выдержали. Моя вина, ваше высокоблагородие, ежели хотите знать, простая. Захотел дармовщины. Вижу – купчик гуляет, компании ищет. Я и приклеился. А там присяга[112] в кармане толщиной с аршин! И набита вся сотенными билетами. Надо же помочь человеку ее спустить. И ударились мы по всем шалманам. Нагрузились ниже ватерлинии, и все бы хорошо, но Иван Иваныч тот оказался невоздержанным. Любил в пьяном виде распоряжаться кулаком. И обидел меня… Ударил раз-другой, решил, что ежели я угощаюсь за его счет, то можно меня мордовать. А уж мы оба были нафуфыренные. Я и не сдержался. Прав господин полицмейстер: без умысла на убийство. Был бы у меня умысел, зачем камень выдирать? Я бы его ножиком. Нашли ведь при мне ножик за халявой…[113] Для обороны таскаю.
– Ты кто такой вообще? Откуда? Сидел ли прежде в тюрьме? – начал спрашивать усача надворный советник.
– Звать меня Перегородкин Семен Егоров сын. Из крестьян Балаганского округа Иркутской губернии, в тюрьме не сидел, под следствием не был, кормлюсь мелкими подрядами.
Лыков повернулся к полицмейстеру:
– Это он в тюрьме не сидел? Посмотрите как следует. От него нарой за версту пахнет.
Петров развел руками:
– Документы в порядке, по картотеке не проходит.
