— Она такая же маленькая как я, и на заводе ей приходится подставлять ящик, чтобы дотянуться до станка, — рассказывала Лилия Юрьевна при первом знакомстве, с некой робостью глядя на Огнева снизу вверх, будто прикидывая, не понадобится ли ей самой какое-нибудь возвышение, случись ему ассистировать.
Как само собой разумеющееся Лилия Юрьевна взяла на себя заботу обо всем персонале разом. Каждый, кто оказывался рядом, особенно молодежь, автоматически попадал под ее опеку. Она старалась проследить, чтобы товарищи-коллеги пусть не вовремя, в военное время расписание — понятие относительное, но все же не забывали отдыхать и есть. Чтобы всегда протоплены были палаточные печки и ни одна не оставалась без присмотра. Когда на кухню привезли продукты и из-под мешков выскочила мышь, Лилия Юрьевна без единого звука в миг вскочила на борт ЗИСа. “Если бы вы знали, сколько бед может принести одна маленькая мышка, вы бы еще больше моего испугались! — выговаривала она повару, не спеша спуститься. — Я вам специально зачитаю, какие болезни переносят мыши!” И добилась строжайшей чистоты и порядка на кухне.
Одно счастье — враг не давил. С таким пополнением и без фрицев (в широком смысле, против дивизии были в основном румыны) не соскучишься. Учились метать гранаты — один контуженный, один с мелкими осколками в руке. Повезло. Учились чистить оружие — перелом носа. Один боец не разрядил винтовку перед контрольным спуском, другой, у которого над головой просвистела пуля, врезал от души. Батальонный комиссар, ветеран Гражданской, спрыгивая в окоп, ногу вывихнул. Два шибко умных самострельщика прострелили друг другу ногу через украденную буханку, да в видах экономии в тряпицу вещдок завернули и в сидор уложили, гении конспирации! Даже простреленное вырезать поленились.
Как оказалось, это были цветочки. Потому что недели не прошло, как случилось настоящее ЧП. В дивизию прибыла комиссия, да не от армии, от фронта, проверять оборону. И пошедшие с комиссией подорвались на минах. На собственных. Три человека. Комиссар полка, политрук и один красноармеец — а не дал бы майор из комиссии команду, так бы по одному и выбегали на минное поле к комиссару. Привезли их за полночь, к утру политрук и красноармеец готовились к отправке в тыл, на демобилизацию по инвалидности, а комиссар, которому еще и жгут наложили впопыхах слишком слабо, на переливание крови реагировал крайне вяло.
И, как будто мало было интересного, прикатил Нараевский. Вести расследование, как он его понимал. Явился он исключительно не вовремя: штадив расщедрился наконец прислать саперов и в расположении медсанбата весь день шла работа, обыденная, но важная — окапывались, ставили палатки в котлованы. Успеть с этим делом следовало во-первых, пока не началось наступление, во-вторых, пока погода держится. Осень в здешних степях по внезапности даст сто очков вперед любому блицкригу. Вечером солнышко и плюс пять, а с утра те же пять, только в минус, тучи на конек палатки опираются и ветер воет зимним волком.
Уполномоченному пришлось порядком попетлять между котлованами, прежде, чем он добрался до уже установленных по всем правилам и обжитых палаток. Там весь его расследовательский пыл и охолодили первый раз. Потому что Лилия Юрьевна его близко к раненым не подпустила.
Военврач третьего ранга Токарева уставы знала слабо, громкого и сурового начальства побаивалась. Но если дело касалось медицины, проявляла исключительную твердость. Нараевского ей дежурный представил как “лейтенант особого отдела”, выпустив страшную аббревиатуру, “особый” она не дослышала, а сам уполномоченный счел ниже своего достоинства представляться еще раз. Так что, она просто встала поперек входа в палатку и негромко, но профессионально строго сказала:
— Нельзя, товарищ лейтенант.
Уполномоченный слегка опешил, но все попытки объяснить, как важно расследовать происшествие по горячим следам, казалось, не произвели на маленькую женщину в тяжелых роговых очках никакого впечатления. Нараевскому даже показалось, что его вообще не слушают и приняли за кого-то не того. На самом деле, не показалось:
— Вам же сказали — нельзя. Угрозы жизни нет, кровопотеря восполнена, но состояние тяжелое. Они даже не транспортабельны, то есть, их перевозить нельзя, вы понимаете? — чтобы не беспокоить раненых, спавших после переливания крови, Лилия Юрьевна позволила себе немного драматизировать обстановку, — Какие могут быть разговоры? Политрук ваш только-только уснуть смог, и то после морфия.
— Что с комиссаром полка? — с нажимом спросил ее Нараевский.
В ответ на него очень долго и печально посмотрели уже поверх очков и объяснили, что очень плохо, без сознания и прогноз тяжелый.
— То есть, положение тяжелое, а опросить остальных двоих вы меня, видите ли, не пускаете?
— Не пущу. Без разрешения командования — не пущу. И не о чем вам их пока спрашивать, раненые они. Тяжко им.
