Нараевский с трудом сдержался, чтобы не выругаться и потребовал указать, где здесь, в таком случае командование, про себя обещая найти на эту непонятливую особу управу. Теперь его кипучая, но — прав был начальник Особого отдела армии — не сдерживаемая разумом энергия обратилась на Огнева. У того побаливала голова, не то на погоду, не то, черт подери, возрастное уже, и пора, ей-богу, как на пенсии, спасать положение пирамидоном. Где-то посреди этих размышлений и явился по его душу уполномоченный Особого отдела, о котором так вовремя предупредили из штарма.
Уже по первому взгляду на вошедшего в палатку-аптеку было ясно: торопится, злится и сам себя успел взвинтить до крайности. Потому что вваливаться с расстегнутой кобурой, это никакая не демонстрация боеготовности, а самая обыкновенная расхлябанность. Клапан при входе фуражкой зацепил и чуть в стойку палаточную не влетел с разгону. А ведь не выше его ростом. На предложение присесть, поморщился, но согласился. Сел на снарядный ящик напротив, нехорошо сверля глазами. Такая повадка бывает у не слишком больших, но очень мнящих о себе начальников. Но в основном в тылу. На фронте, как показала еще Финская, эти замашки быстро излечиваются силами коллектива и рецидивов обычно не дают.
— Товарищ военврач третьего ранга, — голос Нараевского был резким, противным, наверное, даже намеренно противным, и ощущался как постукивание молоточком по макушке, — Нет ли у вас подозрений на умышленный вывод людей на минное поле и умышленно неправильное оказание первой помощи?
— Про вывод ничего сказать не могу, судя по всему, комиссар попал на мины случайно, а еще двое кинулись на помощь, не посмотрев под ноги. Жгут был наложен плохо, но в пополнении санинструкторы, по большей части, только видели наставления. Мы проводим занятия с полковыми врачами…
Нараевский положил себе проверить, нет ли умысла в недостаточности занятий, и продолжил “копать”.
— А какое лечение проводится в отношении полкового комиссара Овечкина? В каком он состоянии?
Будь Огнев чуть посвежее, он бы вежливо пресек попытку залезть не в свое дело, но мысли его были где-то около порошка пирамидона, даже, наверное, с кофеином…
— Состояние тяжелое, переливание крови, глюкоза внутривенно, с минимальным эффектом. Согреваем. Ждем динамики, — машинально доложил он, и эта готовность к подробностям, хотя бы и непонятным, подхлестнула Нараевского
— Что значит “с минимальным эффектом”? Почему не применяются другие, более сильнодействующие, средства? От кого вы ждете, кто ответственный за доставку? Какие сроки?
— Кровь доставляется обычным порядком, из армии, запас доз семьдесят…
— Если есть запас, то чего вы ждете?
— Динамики.
Нараевский удивленно вытаращился на Огнева:
— Что значит “ждем динамики”?
Тот ответил не менее удивленным взглядом и задумался, подбирая слова. Особист понял эту паузу по-своему.
— Вы говорите, говорите как есть! Не виляйте!
— Или организм справится, или нет.
— А если не справится?
— Тогда exitus.
— Говорите прямо! — не похоже, чтобы Нараевский хотел орать, но говорить тихо он уже не мог. — Без этих ваших профессорских, — он скривился, — умных слов. Что это все значит? Умрет? Туману не напускайте!
— Да.
— Так чего вы еще ждете?! Примените более сильнодействующие средства!
Огнев тяжело вздохнул:
— Их нету.
— И кто виноват в том, что их не доставили?
— Товарищ лейтенант НКВД, вы не поняли. Их не у нас здесь нету. Их вообще нигде нету. Ни в медсанбате, ни в санотделе армии. Ни в Москве, ни в Берлине, ни в Лондоне, ни в Вашингтоне. Вообще, совсем, понимаете? Не открыли.
Мысль о том, что наука чего-то не открыла, втискивалась в череп Нараевского медленно и с видимым усилием.
— Можете направить запрос в Академию Наук СССР, хотя не думаю, что вы этим чего-либо добьетесь. Уж точно не для Овечкина.
— То есть, вы просто сидите и ничего не делаете, так?
— Мы восполнили кровопотерю, обезболили, ампутировали размозженную ногу. Согреваем. Переливаем глюкозу, чтобы сердцу было питание. Я вас, товарищ лейтенант НКВД, не учу расследование вести. Если вы предполагаете, что мы работаем плохо, обратитесь к начсанарму. Вы за десять минут в терапии шока все равно не разберетесь.
— Я могу и дольше посидеть.
— Пять лет?
— Почему пять?
— На врача, товарищ лейтенант НКВД, учат пять лет. И хирургов после этого к самостоятельной работе не сразу допускают. Переподготовка врача нехирургической специальности на хирурга — полгода. Вам бы, товарищ лейтенант НКВД, свидетелей происшествия опросить…
— Вы меня, товарищ военврач третьего ранга, не учите вести расследование!
Судя по тому, как Нараевский вспылил, он и сам понял свою ошибку, но отступление считал недопустимым. Особенно теперь.
— У меня, между прочим, есть веские основания подозревать организованную группу вредителей и шпионов.
— Отлично, приезжайте с постановлением от дивпрокурора.
Нараевский шумно задышал и непонятно, куда пошла бы беседа, но в палатку без доклада влетел дежурный санитар:
