— Не знаю, честное слово не знаю! Я знаю только, что мы остались без трети исправных машин! А когда я спросил о том, как на передовых пунктах соблюдать асептику, мне сказали, что это невозможно и даже думать об этом — признак изнеженного маменькина сынка, не представляющего современной войны! Я сослался на Эсмарха, но мне сказали, что еще одна подобная комедия и я буду копать полевые ровики!
Денисенко и Огнев обменялись такими выразительными взглядами, что пленный замолчал на полуслове, испуганно оглянувшись на военинженера. Тот наблюдал эту сцену с величайшим интересом, потом спросил у Денисенко:
— Асептика, я ее правильно? Это вроде по-медицински, а не по-немецки. Какая-то особая чистота?
— Именно, — кивнул Денисенко. — Медицинская, то есть самая свирепая, Андрей Николаич. И то, что они на нее рукой махнули! Да… так, пожалуй, они нашей артиллерии половину работы сделают.
По лицу пленного было хорошо ясно, что он судорожно пытается сообразить, чем же вызвал такое неудовольствие. Не дожидаясь нового вопроса, он заговорил снова, теперь отчаянно жестикулируя.
— Но по крайней мере, мы имеем дело с сильными молодыми людьми со здоровым иммунитетом… — здесь он вновь осекся и опустил глаза.
Эту фразу Алексей понял даже без перевода. Значит, Эсмарх для нынешних немецких врачей “комедия”, и вся надежда на “сильный иммунитет”?
— Вы хотите сказать, — сразу подобрать слова оказалось нелегко. Последний раз ему приходилось вспоминать немецкий еще в ту войну, году кажется в шестнадцатом, — Вы хотите сказать, что полностью отказались от асептики… здесь?"
"Как, черт бы его побрал, будет по-немецки "войсковой район"? Фрау Штекляйн, классная дама, взбучку бы устроила за произношение. Ничего, этот понял”.
— До дивизионного медицинского пункта она неприменима, и командование распорядилось не тратить время. Но все же мы добиваемся очень неплохих результатов.
"Неплохих результатов. На тех кто выжил, надо полагать. Что он там еще болтал об эвакуации? Отправили раненых в живот без перевязки, дескать время дорого. Раненых в голову — пешком. Из них хоть кто-то дожил до госпиталя? А, он не знает. За это отвечают другие. Кажется, асептика для него так и осталась просто словами Незыблемых Авторитетов, а не одним из столпов современной хирургии".
Под конец, видимо, убедившись, что несмотря на явное неодобрение, никто не собирается его прямо сейчас расстреливать, пленный совсем разговорился, пожаловался на откровенную тупость тыловых служб, не имеющих, по его мнению, должного уважения к медицине, на ленивых и вороватых румын, которые непонятно, зачем вообще нужны в армии — здесь он не стеснялся в выражениях, костеря румын олухами, тупицам, пародией на солдат и “явным доказательством вырождения”, похоже, они здорово его допекли. Еще посетовал на мышей, от которых нет никакого спасения даже в госпитале, на участившиеся случаи тифа и, он сам не видел, только слышал, и очень боится поверить, чуть ли не чумы. Хвалил захваченные вместе с ним сульфаниламиды, трофейные, французские. Недоумевал, почему же командование их не одобряет, хотя доктор Химмель совсем иного мнения.
"Жаль, конечно, что он их так и не дождется. Но надеюсь, они принесут пользу коллегам".
— Переведи — брянский волк ему коллега! — не выдержал Денисенко.
— Идиомы не переводятся, — с явным сожалением заметил Локотош. — Ему если и растолковать, не поймет.
Пленный, сообразив, что опять ляпнул что-то не то, затараторил, всем видом являя совершенную благонадежность. Военинженер, чуть заметно усмехнувшись, продолжил переводить:
— Он говорит, что очень надеется, что его знания и усвоенный им опыт передовой европейской медицины окажутся нам полезны.
— Окажутся, — Денисенко по привычке хотел дернуть себя за отсутствующий ус, что обычно делал в минуты крайнего раздражения. — В Сибири вон снега порой по воротник наваливает, а убирать некому. Вот ему как раз по уму занятие. Все, поговорили. Ничего полезного он нам больше не скажет. На тылы свои пускай теперь в штадиве жалится, они оценят, думаю, и выводы сделают. А он, видится мне, такой же врач, как и пролетарий.
Локотош позвал автоматчиков, приказал увести пленного, но сам задержался. Лицо его выражало живейший интерес:
— Степан Григорьевич, не дайте помереть неучем! Чего он такого наболтал-то? Нос задирал, это понятно, все они такие, как поймут, что не в расход. Но чем он вас так удивил, что за малым делом не напугал?
— Да все просто, товарищ Локотош, считайте, что пленный хвастался, как лихо они ружья кирпичом чистят. Если у них вся медицина так работает, пожалуй, очень они нашей армии задачу облегчат. Каждый второй, кого они таким порядком в тыл везут, доедет не покойником так калекой. Сами посудите, у нас здесь до фронта расстояние какое?
Военинженер задумался:
