Тезка Ксан попал в настоящую молотилку. Главный сплетник Виртус вцепился в него, опять упоминая сестренку: «Вот причина вашей вражды! Это из-за нее! Что между вами произошло? Где он?» На беду, мой веселый гармонист ехал домой в самое роковое время, но не видел на шоссе Ларса. «Нет, не видел. – Неправда. – Нет, не видел. – Арестую как главного подозреваемого. – Нет, не видел. – Видели. И знали, что он везет деньги. – О деньгах не знал, его не видел. – Запирательство не поможет». Долго и беспощадно. Я уже думал, что действительно закончится арестом. «А вы бы с ним справились?» – вдруг усмехнулся индюк. «Да уж справился бы!» – вспыхнул тезка. И опомнился. Но упрямо добавил: «Ларс хороший парень, но слишком о себе воображает».
Про деньги, как выяснилось неожиданно для меня, знали многие. Отдельный список, скомандовал индюк. В неприятный перечень попала Нина. Как соседка и подруга матери Ларса, она знала, что ему на днях должны вернуть большой долг. В список угодили и мы с Мартой – в числе всех тех, кто после праздника возвращался в город верхом. «Не праздник, а разврат», – вставил Виртус. Мы якобы слышали от Ларса и Лары, что они едут за деньгами. Я настаивал, что об этом речи не было. Индюк взял листок с именами, прищурился, спрятал в ящик стола и махнул рукой: «Не надо писать дальше. Вы правы! Один сказал другому, а сотый – тысячному». Вот же хитрец…
Дознание шло уже часа четыре. Первым выдохся старый сплетник. Он побледнел под цвет седины, нижняя губа отвисла, пальцы подергивались. Двое порученцев повели его домой. Через пять часов выдохся я. Все силы уходили на то, чтобы успевать записывать. Вникать в сказанное становилось все труднее. Вдруг осатанели оба ополченца. Железные и закаленные бойцы, они не выдерживали кабинетной работы. «Сделаем перерыв – Нельзя! – Перекур на пять минут. – Курим здесь. – Да хоть в уборную отпусти! – По одному, мигом!» Индюк курил непрерывно, прихлебывал вино и был бодрее прежнего. У меня пересохло в горле, но я знал, что за протоколом нельзя ни глотка спиртного. А попросить воды – ни за что. Индюк не дождется. Но Дон Дылда подозвал мальчишку, что-то сказал, и передо мной поставили высокую красную кружку с крышкой. Что это? Горячий крепкий чай. Очень сладкий. С лимоном. Стало лучше. Я твердо отогнал мысль «когда же это кончится» и несколько раз повторил про себя, внушая: просидим всю ночь – впереди вся ночь.
«Телеграмма!» На этот раз сообщали, что второй поисковый штаб прочесывает местность вдоль шоссе.
«Смысла нет, – отмахнулся знаменосец. – Вот разве только… молнией убило. Эх, напророчили вы тогда в своей лекции. Гроза, ливень, никаких следов». Обвиняюще покрутил ртом и со вкусом продолжил допрос за допросом. Долго. Изнурительно.
«…Зачем мы вас вызвали? – Как зачем? Свидетелем. – Чему вы были свидетелем? – Кто, я? – Почему сразу не пришли рассказать? – Да ничего я не видел, а с ним не знаком вовсе. Ну, знаю, что есть такой. Знаменитый. – Нет, вы проговорились, что были свидетелем. А может, не только свидетелем? – Кто, я? – Быстро! Где он? Что между вами произошло? – Да чего вы от меня хотите? – Правды и только правды. – Я правду говорю!
– Довольно! – вмешался Дон Дылда – тоскливо, а потому неубедительно.
Индюк вскочил первым. Гром, грохот. Брань, крики. Отброшенный стул сбил штукатурку, стол подскочил, пустой кувшин брызнул осколками. Отворилась и стукнула створка окна, по стеклу звонко пробежала трещина. Во дворе зашумели. Моя рука бесчувственно вывела: обострение разговора, столкновение.
«Молчать! Отвечать! Мне… Тебе… Я здесь родился! Я кровь проливал! А ты кто такой? Я-а-а-а..! Прекратите! Сбесились! … на месте! … не жизни человека, а в мои дела и в мой карман! Опомнитесь! Уничтожу! Не сметь! Скотина! Сам… Нет! Держи крепче! Довольно! Не позволю! А-а-а!»
Рука записывала. Потом переставила лампу за спину на подоконник. Метались тени, прыгала табуретка. Распахнулась дверь: «Что? Что у вас? Что случилось?» Индюка и свидетеля держали за руки. Дон сел и схватился за голову.
– Ничего страшного! – возбужденно, с веселым напором закричал индюк. – Никто никого не побил. Очистить помещение! Продолжаем. У всех прошу прощения. Уважаемый свидетель тоже сейчас извинится. Дон, успокойтесь. Но будьте добры больше не вмешиваться.
Несчастный свидетель, толстый лавочник, еле держался на ногах. Багровый до синевы, задыхающийся, взмокший, с выпученными глазами. Мальчишка-порученец поднял табуретку и подал ему. Поддерживая, помог сесть. И оба покатились по полу.
Ножка подломилась, легкая табуретка катапультировалась мне на стол. Опять крик, гром и грохот. Хорошо, что убрал лампу. Мальчишка вскочил мячиком, а толстяка долго, тяжело и унизительно поднимали.
– Воды! Нашатыря! Уксуса! – радостно вопил индюк. Кинулся подавать собственный стул, триумфально воздев его над головой. – Вот до чего вы себя довели! Что, сердце? Что, астма? Не слышу! Ушиблись? Доктора? – И даже приплясывал от заботливости.
