Я подумал, что он устроил все это не только для свидетеля, но и для Дона. Он сообразил, что телеграфиста не пересидеть, не перемучить. И нашел, чем сломать. Теперь Дон в изнеможении покачивался на месте, сжимая виски и закрыв глаза. Но оставался я сам. Что он со мной сделает?
Рука записывала. В таком состоянии одеревенелости выдержу и всю ночь. Догадливость нашептывала, что если я как-нибудь сдамся, то и он прекратит. А может, я не понимаю его поведения именно потому, что совершенно ему не доверяю.
«Признались бы сразу – это одно. А теперь не имею права отпустить. Речь идет о жизни человека. Говорите все. Запирательство не поможет»
Речь и правда идет о жизни человека, поэтому он самодержавный хозяин положения. Несчастного толстяка, который явно ни при чем, опять доведет до припадка. Справится и со мной. Он потребует на допрос Герти, вот что он сделает. Граждане-земляки запутали сестренку в разбирательство. Надо сдаваться. А может быть, все это я выдумываю. Рука сама и как будто по секрету поманила мальчишек. «Мне тоже нашатырного спирта. Тихо. Быстро» Один подскочил, протянул пузырек, выдергивая широкую пробку. Ударил едкий, режущий запах. Индюк учуял, обернулся. Махнул свидетелю: «Ладно. Отпускаю с предупреждением». Поставил ногу на стул, обвел нас жестким, требовательным взглядом: «Высказываемся».
Надо же, действительно прекратил.
Замученно-оплывшие ополченцы покряхтели и высказались за первую степень опасности. На территорию просочились эти – враги. Где-то отсиживались, теперь выползли. На ночь выставить заставы, с рассветом начать облаву. Ларс, может, и жив, если они увели его заложником. Даже и скорее всего.
Дон безжизненно сказал, что согласен.
– С чем именно? – строго спросил знаменосец.
– С тем, что никто из наших не мог напасть на земляка. Ни из-за денег, ни из-за чего.
– Тогда объясните, почему скрытничали, умалчивали, не хотели говорить правду?
Такая грубая ложь – тоже хороший прием. Свидетели говорили правду – и очень много лишнего.
Индюк потребовал моего мнения. То, что просилось на язык, невозможно и не нужно было говорить. Сказал, что мы не знаем, куда Ларс поехал на самом деле. Последняя достоверная позиция – в толпе на площади. А на шоссе его никто не видел.
– Либо скрывают, что видели, – отчеканил индюк.
Очень спокойно я ответил, что земляки ничего не скрывали, а свидетельствовали откровенно и ответственно.
– Бестолковости тоже много, вы правы, – задумчиво подтвердил он. Помолчал. Наверное, ждал, что я взбешусь. – Вот хотя бы. То ли темнят, то ли не соображают, что есть люди, которые с самым крепким ополченцем справятся тихо и незаметно.
– Это кто? – недовольно зашевелились крепкие ополченцы.
– Это наши же лазутчики.
– Ну нет. Еще чего.
Начался спор. На редкость бестолковый. Я отложил карандаш, но знаменосец тычком пальца потребовал записывать. Ополченцы явно не понимали, что доказывают. Получалось, что лазутчики у нас замечательные, но… Это «но» сводилось, кажется, к тому, что лично с ними никакой лазутчик не совладает.
«Телеграмма!» Мы замерли. Телеграфировал второй штаб. Индюк хмуро прочел: «Половине десятого первое не подтверждается, второе не подтверждается, третье не подтверждается, прочесывание безрезультатно, ночью продолжаем поиск». Хладнокровно подытожил:
– Нервы у земляков не выдерживают.
Ополченцы спросили, что это за «третье», которое не подтверждается. А! Это на одном постоялом дворе сразу за Рекой странная компания кого-то ждала. Днем за ними следили, к вечеру должны были задержать и проверить. А потом арестовать или выслать к черту.
Записывая, подумал, что меня ждет Марта. Она здесь. Но это никогда не кончится. Впереди ночь – выдержать всю ночь…
«Объявляю приказ, – скомандовал знаменосец. – Опасность второй степени. Зажечь сигнал. Ночного поиска не будет. Добровольцам разрешаю стать заставами. Завтра с утра начнем сначала. Протоколист, запишите».
Опасность второй степени смотрела в темноту фонарями на каланче – двумя желтыми глазами. Конца допроса дожидалось немало народу. Я вышел на ступеньки с таким физическим облегчением, что оно казалось радостью. Спрыгнув навстречу Марте, обнял ее жадно-весело. Но сразу почувствовал, что она в тяжелой тревоге. Как и Старый Медведь. Как и вся толпа во дворе. Волновались и спрашивали хором: «Почему не начинаем поиск? Почему не первая степень? О чем последняя телеграмма?»
С крыльца затрещал колокольчик. Мальчишка крикнул, чтоб слушали приказ. Прочел дважды. Толпа всколыхнулась, многие бросились бегом. Куда? Догадался, что это ответственные за оповещение побежали сообщать по своим улицам.
Темный двор, летящие тени, ее отчаянные глаза и стиснутые губы – моя идиотская радость опрокинулась. Поднялся тоскливый гнев. Я схватил за плечо Дона, и взорвался гадливыми словами о поведении знаменосца, о его подозрениях и решениях. Но сразу замолчал, как захлебнулся. Меня не успели понять. Зато я сам очень хорошо понял, что происходит. Индюку невозможно было противостоять. Это было невозможно.
