Издалека. У самой Реки две большие деревни объявлены городами. Недавно, месяца не прошло. Туда начальниками безопасности назначили двух братьев-близнецов, они приехали из метрополии вместе со своей гвардией. Вот их-то знаменосец и вызвал. Почему? Говорит, что обоих знал раньше. Опытные, мол, надежные. А сколько людей в подмоге? Всех с начальством двадцать пять.
Сначала подумал – мало, потом – много. Что-то странное мигало в этой цифре.
Отчитались перед Карло, подшили протоколы. На сегодня все. Последнюю группу лазутчиков скоро отпустят. Их задержали на всякий случай. В штабе остаются дежурные, а здесь в комитете подежурит сам Карло. Остальные – по домам.
Марта тоже собралась домой.Карло принес кувшин, подсел к нам. Качнулся зеленый абажур. Блеснуло вишнево-черное вино в стакане. Переливчато мигнуло. Вот где странность. Ведь прибыли два отряда, из двух городов, я правильно понял? Да, а что? А то, что два командира привели по одиннадцать – без сомнения! – гвардейцев. Но почему-то всего получилось двадцать пять. Двенадцать и тринадцать. В отряде не могло быть тринадцать человек.
Карло сразу согласился: не могло. Слишком плохая примета. Дурной знак, гиблая затея, un caso pregiudicato. Марта заспорила: когда дело серьезное, не до пустяков. «Нет, радость, суеверия не пустяк: чем серьезнее дело, тем строже с приметами. – Может, было не тринадцать и двенадцать, а одиннадцать и четырнадцать. А в чем, по-твоему, разгадка? Если это загадка… ».
… в том, что один из них приехал раньше и давно уже здесь. Но я не стал говорить об этом.
Необъятное окно во всю стену. И еще одно высоко-высоко, наискось, в крыше. И балконная дверь до самого потолка. А стол совсем низкий. Я карабкаюсь на него и обнаруживаю, что сверху приделан круг. Он вращается. Прокатившись на круге, выхожу на балкон. Если подняться на цыпочки или присесть на корточки, то поверх перил или сквозь балясины видны крыши, верхушки деревьев и серебряно-синее море вдали. Не просыпаясь, понимаю: снится, как я первый раз, ребенком, был в мастерской у Альмы Друд и назвал ее матерью-природой. С вечера что-то засело в уме о природе-матери, вот и приснилось. В углу под окном высокий ящик. Подбегаю, перевешиваюсь через бортик и выкрикиваю недавно освоенное слово: «Цемент! Смотри, дядя, цемент!» Но это глина. Вдруг она нагромождается горой, из которой прорастает громадная голова, исполинские плечи, нечеловеческой силы пальцы. Титан встает мощным движением. Сейчас начнется знакомый кошмар. «А это что?» – спрашиваю у Альмы и поднимаю с пола киянку, еле удерживая обеими руками. У страшного рыцаря каменный меч, а у меня только деревянный молоток, обмотанный гуттаперчевой лентой. Стучит тихо, тихо, тихо, но очень упорно. Просыпаюсь, не успев умереть. В дверь стучат. Сердце отстукивает в ответ. Так уже было. Но колокол молчит. В комнате светло. Хватит, довольно, это не то, нет, нет, нет, твердит внутренний голос. Наверное, пропавший нашелся… да, да, да.
Карло словно падает в комнату с порога и выдыхает, будто всхлипывает: «Переворот…». Слово ударяет молотком в грудь, высекая вечный бессмысленный ответ: не может быть. Военный переворот? Sedizione militare? Бунт, мятеж? Жив ли дядя? Что с матерью? Опасности и выдумки последних дней сразу кажутся пустяком. Что, что происходит в столице? Но дыхание выравнивается. Какой мятеж? Кто мятежники? Невозможно. Президент никуда не уезжал и не собирался. А если… военное положение президентским указом? Нет, тоже невозможно.
– Не может быть!
Но в чистом свете раннего утра слишком резко видно, что у Карло серые губы и слезы в глазах. Он дергает ворот рубашки и повторяет: переворот, переворот —
– … знаменосец свалил капитана…
Индюк – капитана? Плечи облегченно опускаются. Всего лишь здешние страсти: легкий жанр. В столице не стреляли. Все живы. Мятежа не было. Но какой же, оказывается, длинный синонимический ряд во всех языках на этот случай. Путч, бунт, восстание, возмущение, революция. Ribellione, amutinamento, rivolta.
– Что случилось?
– Ларса… нашли…
– Где? Жив?
Карло зажмуривается, стискивает зубы и трясет головой: нет. Но почему переворот? Если Ларс убит, это вовсе не значит, что индюк свалил капитана. Сам он, конечно, не убивал. Стрелял палач-мясник – фуражка. Эта фуражка его и утопит во время следствия. Дело будет трудное, знаменосец – крепкий противник, но при таком сообщнике не вывернется.
– Карло, успокойтесь. Никакого переворота. Капитан вернется завтра к вечеру, а может, и раньше. Расскажите подробно с самого начала. Когда, как вы узнали?
Беру стул и сажусь. Мысленно взвешиваю, с чего начинать, все еще в облегчении, что ничего невероятного не произошло. Карло трясет меня за плечи. Потом говорит. К нему, сюда, в наблюдательный комитет прибежал мальчишка-ополченец. Его вызвали по цепочке, он пришел на стрельбище, увидел, услышал и побежал оттуда без памяти.
– Что увидел? Ларса убитого? Где он?
