Мадам затравленно пятится. Виртус вскрикивает: «Уходите!» Да, ему тоже стыдно, но он пока еще не понимает, почему. Мадам исчезает. Тезка Ксан, доверчивый недоумок, ждет, чтоб объяснили, верить или не верить. Хотя нет. Он верит. Мнется, моргает, переводит взгляд на Марту. Теперь все стесненно смотрят на нее. Она сидит у стола, сжимая и разжимая сплетенные пальцы. Я стою у нее за спиной. Она оглядывается, как будто очнувшись, и говорит: «Пойдем, милый, надо встретить их на улице». Тезка растерянно указывает мне на грудь: «Ты там… ты весь перепачкался». Краснеет от получившейся двусмыслицы. Как и моя репутация, рубашка измарана чем-то черно-зеленым – и даже надорвана – это я сквозь кусты ломился – и никто ничего не замечал, А я не чувствовал, как горят расцарапанные плечи. Наверное, я еще чего-то не замечаю и не чувствую. И не понимаю, что происходит. А кто понимает?
Фонтан журчит так спокойно, а дерево над ним цветет так красиво, что нестерпимо видеть. Мы ждем. Марта держит меня за руку, то стискивая изо всех сил, то приотпуская. Ее губы бессознательно шевелятся. Теперь я слышу глазами – она зовет Старого Медведя. «Папа, скорей, скорей…» Вдруг вижу-слышу, и опять словно толчок землетрясения. Она зовет: «Мама, мама!»
Возле веранды закручивается волчок движения и голосов. Мы бежим туда. Оказывается, с панической новостью прилетела Анита. В моей конторе ломают дверь. Кто? Не имеют права! Чей приказ?
Уполномоченные от комитета идут засвидетельствовать нарушение. Виртуса зовут с собой. Он трепыхается, отказывается, кричит про мой нравственный облик, но вдруг кивает: идемте!
Он тоже не понимает. А ведь я что-то понимал, когда забирал и прятал документы. Догадки стучат, сыплются, исчезают. Надо рассказать Марте о том, что видел дедушка Юлий. Надо, чтобы она знала. Почему не сказал раньше? Надо – еще что-то… Уже не помню… Уже не успею…
Надо ехать навстречу, надо остановить Юджину, ей нельзя здесь появляться.
… – поезжай, не пускай ее, скорей!
– Это было с мамой… – шепот в ответ.
От мгновенной мысли, что она заговаривается, холодок трогает ребра. Щекотка жути. Но вдруг вспоминаю – рассказ Старого Медведя – что-то ужасное с ее матерью – погибший муж, яма с расстрелянными…
– … Да не время же об этом думать! Поезжай! Поедем вместе!
– Время еще было … – шепчет она. – Ты говорил, ты предупреждал. Всякая тайна опасна. Мама это пережила когда-то, но она… не была… в этом… виновата!
Да. И у меня было время спрятать старика. Вопрос с отрицанием: «Почему не сделали?..» Почему я, мы не сделали, хотя знали, как это важно и срочно? Я просто хотел спать. Я отложил на утро. Которое для дедушки не настало.
Во время катастроф жертвы цепенеют от чувства вины или, совсем наоборот, от вопля «за что?» Разве мы – жертвы?
Ждем. Легкий звон опять слетает с неба. В ритме спокойного дыхания. Тревога позади, граждане, жизнь вернулась… Что теперь будет? Еще не возвратились ополченцы из поисковых отрядов. Среди них и лазутчики, товарищи Гая. Все вооруженные. Поверят или не поверят? Что начнется? Может быть, ничего. Бумажная перестрелка петиций, требований, адресов, заявлений и постановлений. Протест комитета. Приказ штаба. Резолюция спорит с резолюцией, делегация – с делегацией…
Что мне в голову лезет?! Но если здесь дойдет до перестрелки, то готово обвинение в беспорядках на почве сепаратистских настроений. А если именно это и задумано? Обострить обстановку все равно чем. Вот этими убийствами…
Осенило: если Андрес знает, то он единственный, с кем можно поговорить. Взять с собой Герти для моральной встряски.
Нет, не пускать их сюда! Остановить!
Но это они. Мы дождались.
Мои руки обнимают Юджину, а глаза не узнают ее. Она слепо отстраняется, но я не выпускаю, смотрю в это незнакомое, старое лицо, словно облитое зеленовато-серой глиной, с проваленными подглазьями и распухшими губами. «Где Старый Медведь?» – спрашиваю я. Она слышит и даже отвечает. Беззвучно. То ли «в дороге», то ли «не знаю». Как заставить ее очнуться и уехать?
Уводят лошадей. Они приехали втроем. Кто это с ними? Наконец, понимаю: это Кирпичный Дед, кривоногий гном, дух огня и земли… как же его зовут? – ни разу не называли имя. «Я сам – сейчас же – заявляю! – свирепо скрипит он. – Весь тот вечер, всю ту ночь он был на заводе. Я свидетель! Ты понял?»
Меня обваривает настоящая паника. Скорей тяну его в сторону, шепчу: «Вы о чем? Гая не было на заводе в тот вечер». – «Они убийцы! – выкрикивает он. – Я свидетель! Я докажу!» – «Тише! Обманывать нельзя. Если нас поймают на лжи, тогда совсем конец». – «Это правда!» – срывается он на визг. Мы дико смотрим друг на друга. Сейчас соберется толпа. От страха злобно приказываю ничего не делать без моего разрешения. «Пошли!» – торопит он.
– Куда?
– Туда! Все вместе!
Он мне по плечо. Нависаю над ним, рычу шепотом: «Пока не вернулся Старый Медведь, слушаться меня! Я за них отвечаю!» – «Нет! Это я за них отвечаю!» И он отпихивает меня кирпичными кулаками.
