Мне вдруг показалось, что до меня долетело эхо фразы, слышанной семь лет назад. А что, если недолюбленные дети, вырастая, пытаются залатать свои эмоциональные лакуны с помощью следующих детей? Что если они находят в родительстве то, что должны были получить, будучи детьми, – безусловное приятие и ощущение себя самым значимым на свете человеком? Что если одержимое материнство отвечает каким-то сугубо эгоистическим потребностям девочек, которым недостаточно часто говорили, что они замечательные, лучшие и неповторимые?
– Ты занята? – спросила Мэй, и я поняла, что уже какое-то время стенографирую свои мысли на салфетке подвернувшимся под руку Кьяриным фломастером.
– Нет, прости, просто вспомнила, что нужно купить кое-что, – соврала я. – Знаешь, если Ленни будет проводить два утра в неделю, играя с ровесниками, она не станет меньше тебя любить.
– Да-да, я серьёзно подумаю об этом. Мне тоже не помешает немного времени на себя.
– Что я слышу? Впервые за время нашего знакомства ты говоришь о том, что нужно тебе. Вот она, истинная ассимиляция!
– А раньше никогда не говорила? Странно, мне наоборот всё время кажется, что я слишком много думаю о себе и мало – о дочери.
– Так всем мамам кажется.
– Оскар говорит, что его племянник ходит в детский сад и очень рад.
– Оскар говорит, Оскар говорит…. А он разговорчивый, оказывается, этот Оскар.
– Да, совсем не похож на французов, правда? У нас было время пообщаться: ты ведь не знаешь, мы тут обе подхватили ветрянку, и он мне очень помогал – приносил еду и гулял с Ленни.
– А где были все твои китайские друзья? – спросила я удивленно, но не столько отсутствию друзей, сколько поведению Оскара.
– Разъехались на каникулы. Очень удачно, что мы как раз перед летом у вас познакомились, иначе нам с Ленни пришлось бы несладко в эти недели.
– Да, очень удачно… Ты только, пожалуйста, не перетруждайся там с изучением юридических текстов для него «за спасибо». Давай больше без вот этого «я ведь ему нужна».
– Нет-нет, не волнуйся, со мной это больше не сработает. Не зря же у меня осталось это, – она приблизилась к камере и пальцем указала на лоб чуть выше переносицы: там ветряночная бляшка «вырыла» широкий кратер телесного цвета. По эту сторону экрана он был незаметен, а вблизи напоминал наметившийся третий глаз. Но понятно было, что для требовательной к своей внешности Мэй он стал новой точкой отсчёта. – Это чтобы я не забыла уроков прошлого. Теперь я точно знаю, что больше всего нужна моей Ленни!
Я только вздохнула. Даже там, даже там…
Гийом загорал на надувном матрасе с видом вышедшего в тираж голливудского актера. Голова с отливающими сталью волосами пристроилась между жёлтыми ушами покемона, бёдра обхватывали поднятый надувной хвост, руки болтались в хлорированной воде.
– Ну-ка подплыви к борту, Уиллис!
Гийом глянул на меня тёмными очками и погрёб в мою сторону.
– Скажи своему другу, чтобы не морочил Мэй голову! Прямо вот сейчас позвони и скажи! Она доверчивая и не умеет отличать искреннюю заинтересованность от корысти.
– Оскар к ней приставал? – вяло спросил Гийом.
– Нет.
– Клал руки на грудь?
– Боже упаси!
– Тогда о чём речь?
– Он в разговорах с ней употребляет местоимение «мы», носит ей еду и рассказывает о своём малолетнем племяннике. Понимаешь, к чему он клонит? А у неё дочь, нельзя чтоб какие-то случайные мужики мелькали в её жизни.
– Ну и что ты предлагаешь? Надеть на неё пояс верности до совершеннолетия Ленни?
Я с досадой плюхнулась на каменный бортик.
– Не знаю… Я так боюсь, что она снова бросится в омут с головой и останется у разбитого корыта. Всё только-только начало налаживаться… Вот что значит не иметь сентиментального опыта. Как всё-таки повезло, что я тебя встретила после череды любовных историй и уже понимала, чего и от кого ждать в смысле чувств.
– Длинной? – мрачно спросил Гийом.
– А?
– Длинной череды?
– Достаточно, – отозвалась я с невниманием. – Если бы только можно было вложить ей в голову мои знания о мужчинах. И вообще о жизни…
– Мамашка! – обозвал меня Гийом и погрёб на покемоне к центру бассейна.
Ехидна, мой анималистический тотем, – животное сумчатое. Глубокая кожная складка обозначается у неё на животе во время вынашивания яйца и к моменту родов становится полноценным карманом. Ехидна бегает по своим надобностям, но всё время ощущает эту складку, а в ней – фантомную боль о детёныше, который ждёт её в потайной норке.
А потом, месяцу к восьмому после родов, складка втягивается. Фантомные боли исчезают, а вместе с ними и мысли о малыше, который больше и не малыш уже, а вполне себе самостоятельное животное.
То, что я больше не мать в зоологическом смысле слова, я стала понимать именно за просмотром зоологических передач по каналу «Дискавери». Там все герои, особенно маленькие и мохнатые, напоминали мне Венсана. Но ужас дикоприродного сценария в том, что кто-нибудь из них обязательно погибает – то в капкане, то от голода, то в зубах хищника. Думаю, над «Медеей» за всю историю постановок пролили меньше слёз, чем я над сериалом «Сурикаты».
