День её глазами: «В семь утра дети запрыгали по моему спящему телу с требованиями еды. Не приходя в сознание, приготовила кашу, покормила с ложечки, помыла, одела, почистила в общей сложности шесть челюстей зубов, считая свои. Бегом с коляской и самокатом отвела старшего ребёнка на английский и живопись. Притащила домой упирающегося младшего, который ехал на самокате со скоростью метр/минута и счастливо падал во все собачьи какашки. По пути докупила продуктов. Пришла, сгрузила с себя сумки (семь килограммов), нагрузилась пакетами с мусором (четыре килограмма). Вынесла мусор. Привела в чувство гостиную после завтрака (подмести, выбросить десяток грязных салфеток, убрать, отдраить стол, протереть пол). Приготовила суп, отбиваясь ногой от младшего ребёнка, требующего ласки и общения. Кажется, пищал телефон, но посмотреть времени не было. С коляской впереди и самокатом в зубах побежала за старшей. Обратно в зубах несла картину („Зимний лес с кикиморами“, бумага, акварель, техника гризайль). По дороге купила хлеба, который забыла в прошлый забег, несла его под мышкой. Свободной ногой время от времени подтаскивала медлительный самокат с каким-то ребёнком. В подъезде, проявляя чудеса эквилибристики, сложила коляску, гавканьем загнала детей в лифт. Дома раздела, проконтролировала мытье рук, сменила младшему испачканные штаны. За час шантажом, уговорами и невыполнимыми обещаниями заставила детей съесть суп. Привела гостиную в порядок (подмести, убрать, выбросить десяток салфеток, протереть пол, вымыть стол). Вспомнила, что мы приглашены на полдник, – взялась делать торт. Попутно пела и рассказывала сказки. Дети цеплялись за ноги и тащили с плиты горячие кастрюли. Наказала старшей выкладывать малину на торте по спирали. Сделала себе кофе и ушла плакать в туалет (единственное помещение в квартире, которое закрывается на ключ). Выпила два глотка, частично пришла в сознание. В этот момент на кухне что-то разбилось. Выбежала, увидела, что это была миска со взбитыми белками для безе, наорала на всех скопом, принялась драить пол на кухне. Пока отжимала тряпку в толчок, опрокинула забытую чашку кофе. Вымыла пол в туалете, замыла коврик. Старший ребёнок измазался в белкѐ, младший в кофе. Помыла и переодела обоих. Намазала руки кремом, выпила валерьянки. Закинула младшего в коляску, провела пятнадцать минут в эстетских спорах со старшей, какой блокнот брать, синий или розовый. Взяла оба, в мою сумку, там как раз между комплектом сменной одежды и полдником оставалось место – и пошли на День открытых дверей в Музей изящных, мать их, искусств. На улице Риволи предрождественское столпотворение, двигались с коляской через встречный поток неодобрительных взглядов со скоростью метр/минута. На обратном пути автобус сломался, и до дома мы добрались с часовым опозданием. Сгрузилась из автобуса с коляской и уставшим старшим ребёнком, доволокла обоих до подъезда, строго наказала старшей не отлучаться от младшего, а я буквально на десять секунд наверх, торт взять – и бежим на полдник, хоть мы на час и опоздали. В четыре прыжка преодолеваю два лестничных пролета, отпираю дверь, вытаскиваю торт из холодильника, начинаю посыпать его сахарной пудрой… Слышу, старший ребёнок кричит с первого этажа, что хочет писать. Кричу в ответ: „Терпи, сейчас у Эмилии пописаешь!“. Ребёнок спорит, говорит, что уже поднимается. Я страшно шиплю в ответ: „Не смей двигаться с места, я уже спускаюсь!“. Эхо разносит мой яростный шёпот по подъезду. У нас очень хорошая слышимость, но, слава богу, соседи совсем не понимают по-русски. Трясущимися руками разбрасываю в стороны пузырьки со специями – ищу кокосовую стружку и резаный миндаль. Ни в коем случае нельзя оставлять Виню в коляске одного: его, конечно, не украдут, но по его ору все соседи и без русского узнают, что я плохая мать. „Уже писаю-ю-ю“, – подвывает дитя снизу. Хватаю недопудренный торт, зубами запираю дверь, в два прыжка преодолеваю два лестничных пролета… и вижу одинокого младшего в коляске, который уже набирает воздуха в свои богатырские лёгкие, чтобы брызнуть злой слезой. „Кьяра!!! Где ты есть, чёрт возьми??!!!“ – ору я, и плевать на соседей. „Я наверху. С папой. Сейчас иду“. С папой? С каким таким папой? Я дрожу, как от электрического тока, потому что инерция запущена, я должна бежать и преодолевать, а мне надо стоять и ждать. Через минуту спускается Кьяра – с папой, действительно – и папа узнает о себе много нового. Я кричу что-то про безответственность и „есть у вас вообще мозги?!“, иду пятнами и трясусь всем телом, кроме руки, которая удерживает торт на безопасном от меня расстоянии. В этот момент в подъезд входит шаман, с пониманием смотрит на семейную сцену, горячо жмёт мужу руку, мол, ты заходи, если что, диван свободен. Не знаю, по кому из всех я больше хочу размазать торт, но муж его быстренько перехватывает. А я, продолжая кричать проклятья, стараюсь вырулить коляску из холла, потому что мы опоздали на полдник уже на час пятнадцать. Муж едва поспевает за мной и коляской и выглядит очень обиженно. Я внутренне жду, что он уронит этот растреклятый торт, и тогда… и тогда… гештальт завершится, шаблон разорвется, трафарет совпадет с контуром, и я сделаю что-нибудь ужасное. И меня оправдают».
