Она посмотрела своим убийственным взглядом, сунула ему мешок и открыла сумочку. С таким, знаете ли, видом – «прекратим этот бессмысленный спор».
– Ну, между квитанцией из ломбарда, билетом на «Дойче-лайн/Cевероамериканская железная дорога», записной книжкой, билетом в театр, счетом от фармацевтической компании и почтовой квитанцией о подписке на «Европейский медицинский листок», само собой, ничего нет, – продолжал сыщик. – Иначе бы ты давно ее нашла. Тогда, значит, она между…
– Между? – доктор продолжала рыться в сумочке.
– А что, попал?
– Я выписываю «Ланцет», а не «Европейский медицинский листок», – она помолчала. – Счет за туфли. Продолжай.
Саммерс тоже помолчал. У него имелись еще мысли.
– Все равно она там, больше ей быть просто негде, – он пожал плечами. – Знаешь, где? В другом отделении. Точно не знаю, что у тебя там. Погоди, сам угадаю. Ключ, пинцет, чтобы щипать брови, карманный маникюр. Шпильки, гребень. Зубная щетка.
– Шпильки я убрала в чемодан, – машинально поправила доктор, не прекращая своего занятия. – У меня в сумочке заколки «бобби».
– Один черт, – отмахнулся детектив. – Что еще? Что-то от головы, аспирин? Ах, и зеркальце. Конечно, зеркальце. Такое маленькое.
– Мятное драже, – опять поправила доктор. – И не аспирин, а пирамидон. Но лицензии там физически не может быть. Во-первых, там лежал мешок, и я вынула его и проверила, а во-вторых, я всегда кладу вещи на место.
Для очистки совести она открыла отделение, где держала всякую мелочь, пошарила там – и достала смятые листки.
– Черт подери, – расправляя их дрожащими руками, сказала доктор Бэнкс. – Лицензия забилась на самое дно. Наверное, я машинально. Видимо, нервы. Достала из мешка, показала этому Функе, и потом сунула, как попало.
Она смеялась, но Саммерс пристально смотрел на нее.
– Если я верно понял то, как ты замялась между «Ланцетом» и счетом за туфли, ты соврала, так? Там у тебя не квитанция из ломбарда. Это закладная. Ты опять заложила дом. Ты заложила дом, чтобы поехать в Вену. Ты ненормальная. Тебя давно пора отпр… – Саммерс поперхнулся. – Хорошо, что я на тебе женюсь, а то ведь промотаешь последнее.
Саммерсу все чаще приходила в голову неприятная мысль: Фокс вовремя умер. Джейк пытался оправдаться перед собой тем, что с тем же результатом мог попросить у него взаймы, но понимал, что никогда не сделал бы этого.
Никогда.
Сначала Алекс оставил ему саквояж. Теперь наследство. И в эту минуту наследник Фокса понял одну вещь.
– Знаешь, что? – сказал он. – Мне нужно найти того английского беднягу.
– И этот человек говорит мне об экономии? – доктор Бэнкс иронически подняла бровь. – Ты решил заняться благотворительностью? Что ж, это твои деньги. Мне нечего возразить.
– Это не благотворительность. Это нечто другое. Пять баксов для доктора Брауна.
И Д.Э. Саммерс рассказал доктору Бэнкс про то, как когда-то, уехав из родного Вермонта, был обокраден и получил саквояж Фокса. Как сам Фокс, расставшись со всем своим имуществом, в свою очередь, получил помощь – уже от других людей. Как потом доктор Браун в отчаянную минуту не взял с двоих джентльменов денег. А главное – слова Фокса о том, что дается вам просто так, даром. Конечно, ничего толком не выйдет, если у вас нет дела, которое вы любите, людей, которых вы любите и которые любят вас – и денег. Но удачи не будет, пока кто-нибудь не сотворит ее своими руками. И не передаст тем, кто в ней нуждается. А те, в свою очередь, не сделают этого для кого-нибудь еще. И тем, кто так делает, тоже начинает везти.
Такова и есть, и должна быть природа чуда. Без которого нельзя. Но с которым можно без страха рискнуть жизнью.
Формула счастья Д.Э. Саммерса была теперь полной.
Он был бы совершенно счастлив, если бы им не светило пожениться уже в тюрьме. Тюрьма в этом смысле была предпочтительнее психушки. Оттуда легче выйти и там разрешают жениться.
Во всяком случае, Сикорски считал, что им пойдут навстречу.
Судебный процесс по «Делу дамы с леопардами» был беспрецедентным по своей скандальности. Профессор Сойка обвинял американцев в незаконном проникновении в его дом и настаивал на том, что как минимум двое из них безумны. В свою очередь, американцы обвиняли его одновременно в убийстве, в вивисекции и в клевете. То, что обе стороны говорили друг про друга, не лезло ни в какие ворота. Доктрина Блаватской, теория Полой Земли по Бульвер-Литтону – все это попросту не помещалось в головы членов суда. Широкая публика и вовсе ничего не понимала, а когда понимала, каждый раз вскакивал какой-нибудь человек, который бросался все объяснять и еще хуже запутывал дело. Таких каждый раз призывали к порядку.
Австрийская публика ничего не поняла в методах, примененных американцами. И особенное недоумение вызвал описанный Сойкой вундеркинд за белым роялем.
– К порядку! – в который раз кричал судья. – Обвиняемый, объясните суду, зачем вы это сделали.
