Дело Мансурова и беспрецедентный политический характер, который придали ему колониальные власти, конечно, не являются свидетельством того, что в середине XIX века произошел резкий сдвиг в восприятии суфизма в Казахской степи и кардинальное изменение государственной политики по отношению к исламу в целом. Риторика об опасности «новых учений», которые противоречат ортодоксальному исламу, о харизматических религиозных лидерах (ишанах, шейхах, дервишах), способных сплотить мусульман и организовать выступления против имперского порядка, непонятных обрядах и суевериях существовала по крайней мере уже во второй половине XVIII века. Она получила широкое распространение в различных регионах Российской империи: на Северном Кавказе, в Волго-Уральских землях, Казахской степи, центральных губерниях. История Мансурова и характер следственных мероприятий не способствовали формированию нового знания о том, что представляет собой суфизм в определенном региональном контексте. Мы убедились, что Гасфорт, участвовавший в военных действиях против имама Шамиля, без особых проблем экстраполировал свои кавказские стереотипы об угрозах мюридизма и масштабного антиколониального движения на ситуацию в Казахской степи. Именно поэтому на первом этапе следствия слухи и набор фрагментарной информации стали для него достаточным основанием, чтобы организовать крупное следствие и, более того, убедить петербургские власти, что его подозрения действительно имеют под собой реальную почву. Контекст, связанный с продвижением Российской империи вглубь Средней Азии, и геополитическая нестабильность по всему периметру юго-восточных рубежей империи сыграли здесь определяющую роль.
Организовать следствие и убедить руководство в его целесообразности – это только одна сторона дела. Другая состояла в том, что ни Гасфорт, ни его подчиненные не могли, конечно, предвидеть последствий и драматических поворотов, к которым может привести эта история. Уже тот факт, что разные колониальные чиновники – Очасальский и Ивашкевич – сформировали свою точку зрения на это дело и тем самым поставили под сомнение ключевые выводы своего руководителя, говорит нам о том, что человеческий фактор и несбалансированность бюрократической системы играли очень важную роль. Генерал-губернатор вынужден был отменять некоторые из своих прежних распоряжений или, используя свое положение и влияние, выдавать желаемое за действительное: настаивать на своих абсурдных решениях, требуя от подчиненных новых отчетов и бумаг. Большую роль здесь, конечно, играли ответственность и обязательства, которые вольно и невольно каждый из чиновников взвалил на себя. Если на позицию Очасальского сильное влияние оказывали его отношения с казахами Кокчетавского внешнего окружного приказа, а не карьерные риски, то действия Ивашкевича обуславливались несколькими факторами. Он не воспринимал себя только в качестве чиновника, инициатива которого ограничена инструкциями и циркулярами начальства. Играя важную роль в реализации имперских проектов самой широкой значимости и совершая поездки по обширной территории Казахской степи, Ивашкевич мог представлять особое мнение (как чиновник особых поручений) и воспринимать себя в качестве посредника, способного быстро оценивать ситуацию и принимать самостоятельные решения для урегулирования местных противоречий. С этой точки зрения нет ничего удивительного в том, что он не нашел убедительными выводы своего руководства о политическом характере деятельности Мансурова и его сторонников. Это не была, как может показаться читателю, альтернативная повестка, связанная с симпатиями к исламу, – просто подход Ивашкевича указывал на то, что информационная паника ослабляет имперское управление и серьезно дестабилизирует ситуацию в степи: некоторые мусульмане, как, впрочем, и русские чиновники, используют дело Мансурова в качестве ресурса для интриг и борьбы за власть в своих сообществах. Хотя многие выводы чиновника были проигнорированы и даже вызвали нарекания, они заставили задуматься о более серьезном отношении к этому делу, не ограничивающемся только опросом подозреваемых, свидетелей и накоплением разных сведений и слухов, поступавших из Казахской степи. Гасфорт решил, что необходимо собрать более убедительные улики, основанные на изучении разных бумаг и рукописей на восточных языках, изъятых у Мансурова. Новый этап следственных мероприятий предполагал расширение круга колониальных экспертов и привлечение прежде всего людей, хорошо знакомых с мусульманской книжной культурой и рукописной традицией.
