Фрагментарность перевода и отсутствие очевидной перспективы для его адаптации к политическому контексту – это только одна из проблем, важность которой нельзя недооценивать, учитывая роль переводчиков в системе колониального управления и колоссальное внимание, прикованное к делу Мансурова. Говоря это, мы вместе с тем не пытаемся утверждать, что переводчики в целом не справлялись со своими обязанностями и тем самым ослабляли колониальную систему управления. Очевидно, что один контекст отличался от другого. Биографии Габбасова-Шахмаева, Дабшинского показывают нам, что переводчики могли быть успешными посредниками во взаимоотношениях между русскими властями и казахами. Однако дело Мансурова и та неопределенность, которая сложилась вокруг него, конечно, могли привести к самым непредсказуемым последствиям. Карьерные риски играли в этом случае очень важную роль. Поэтому переводчики шли на поводу у бюрократической системы: не делая каких-либо определенных выводов, они полагались на стечение обстоятельств, фактор времени и интересы своего начальства.
Говоря о том, что практика перевода включала в себя не только попытки адаптации текста к политическому контексту, но и внутренние противоречия, переживания, стратегии развития самой личности, мы вместе с этим не можем подвергать сомнению тот факт, что многие неточные переводы были не только следствием неудачной работы, но и результатом осознанных или неосознанных искажений. Текст, переводчик которого не всегда придавал должное значение смыслу отдельных понятий, мог вносить существенную путаницу в российскую среднеазиатскую политику[275]. В случае Мансурова мы тоже встречаемся с просчетами подобного рода. Так, во время обыска у ишана было изъято письмо, адресованное не кому иному, как императору Александру II[276]. Суть этого послания, датированного 1851 годом, сводилась к тому, что во время хаджа в Мекку и Медину Мансуров решил посетить и Иерусалим. Там он вознес свои молитвы во здравие династии Романовых в храме Успения Богородицы и храме Гроба Господня. Само по себе паломничество мусульманина в Иерусалим было обычным явлением[277]. При этом посещение христианских святынь, почитаемых и мусульманами, также не вызывает удивления[278]. Тем не менее существуют определенные сомнения в подлинности этой бумаги. Во-первых, нам не удалось идентифицировать никого из так называемых местных духовных авторитетов, приложивших свои печати в подтверждение того, что Мансуров действительно был в Иерусалиме. Во-вторых, подобного рода бумага могла выполнять охранительные функции. Ее наличие давало возможность Мансурову и подобным ему лицам формализовать свой статус в качестве паломника, лояльного империи человека: он признает законы и правила, регламентирующие хадж, а также власть русского царя над мусульманами. Также можно предполагать, что текст письма учитывал современные геополитические реалии: покровительство императора над Святой землей в Палестине[279] и стремление укрепить позиции Российской империи на Ближнем Востоке. Так или иначе, вне зависимости от того, как собирался использовать эту бумагу Мансуров, русский перевод носил еще более подобострастный характер[280]. Если в тексте, написанном Мансуровым на татарском языке, российский самодержец объявлялся владетелем булгарских стран (в географическом плане сюда входили земли Волго-Уральского региона, населенные татарами и башкирами), то в русском переводе император именовался уже властителем не только булгарских, но и бухарских государств (то есть территорий среднеазиатских стран, завоеванных империей только в 1860–1870‑е годы)[281]. Здесь скорее следует говорить о небрежности, допущенной во время перевода, чем о сознательной манипуляции важными деталями. Эта ошибка не привлекла внимания властей на том простом основании, что она растворилась в массиве документов и разных следственных отчетов. Однако в другом контексте – например, в официальной переписке с представителями Коканда, Бухары или Хивы – просчет подобного рода мог бы привести к серьезному осложнению дипломатических отношений. Даже после русского завоевания этих земель идея признания императора легитимным правителем местных мусульман продолжала оспариваться некоторыми исламскими богословами[282].
