Экспертиза бумаг Мансурова (перевод и его контекстуализация), как видим, существенно не продвинула следствие. Большую роль в этом сыграло невежество чиновников, которые доверили это сложное дело переводчикам, не владевшим арабским языком и, судя по всему, не обладавшим серьезными навыками в систематизации и обработке такой специфической информации, как обширная переписка на религиозную тематику. Конечно, обстоятельства этого конкретного дела не умаляли заслуг Габбасова-Шахмаева, Дабшинского и других чиновников: их знания и опыт могли быть успешно использованы в ходе реализации других стратегических задач, имевших слабую связь с мусульманской книжной культурой и циркуляцией исламского знания.
Другая особенность заключается в том, что не только колониальный управленческий аппарат, но и сами эксперты (в данном случае переводчики), очевидно, не совсем понимали, с чем они имеют дело, когда разбирали бумаги Мансурова. Новые факты, имена, география передвижений Мансурова, разные поручительства и свидетельства еще больше запутывали следствие. Одержимость, с которой Г. Х. Гасфорт начиная с 1853 года продвигал идею об опасности «нового магометанского учения», заговоре против империи, угрозе антиколониального движения, не подкреплялась чем-то более существенным – набором убедительных и неопровержимых доказательств. Тем не менее административная инерция вопреки существующим обстоятельствам и противоречиям по-прежнему задавала тон этому делу.
С еще более серьезными трудностями власти столкнулись, пытаясь разобраться с рукописями, изъятыми у Мансурова. Ни Габбасов-Шахмаев, ни кто-либо другой из переводчиков колониальной администрации не смогли сделать даже приблизительный перевод, потому что эти материалы были на арабском и персидском языках. Не прояснив суть этих бумаг с помощью собственных переводчиков, Областное правление Сибирскими казахами обратилось за помощью к преподавателям Сибирского казачьего корпуса[289] – Т. Сейфуллину[290] и Н. Ф. Костылецкому. Они были выпускниками восточного отделения Казанского императорского университета. Фигура Костылецкого, очевидно, могла играть в этом деле более значимую роль: он в совершенстве владел арабским, персидским и татарским языками. После окончания университетского курса Костылецкого ожидала блестящая карьера: руководство Казанского университета намеревалось хлопотать о предоставлении своему бывшему студенту места драгомана в Константинополе (Стамбуле). Однако судьба сложилась иначе. Генерал-губернатор Западной Сибири П. М. Капцевич (1772–1840) потребовал, чтобы Костылецкий вернулся в Омск – то есть в край, откуда он был родом. Ему было суждено стать преподавателем словесности в Сибирском казачьем корпусе. Находясь там, Костылецкий проявил живой интерес к языку и культуре казахов, собирал этнографические и фольклорные материалы. В письмах к И. Н. Березину, профессору и своему университетскому товарищу, Костылецкий переложил на русский язык (фактически кратко пересказал) древний вариант казахского эпоса «Козы Корпеш и Баян Сулу» и эпическое сказание «Идегей»[291].
