Так и не разобравшись со смыслом знаков на руках Мансурова и их отношением к следствию, власти решили сосредоточить свои усилия на изучении содержания изъятых у ишана материалов: писем, рукописей, книг. Бумаги Мансурова были не только на разных восточных языках, но и представляли собой, судя по первичному наблюдению, конгломераты информации[245], установление связи между которыми требовало особо тщательного подхода. Справиться с решением подобного рода задачи мог далеко не каждый чиновник или переводчик, обладавший знанием некоторых местных языков и имевший представление о культурной специфике региона, в котором служил. Экспертиза материалов осложнялась еще и тем, что сам по себе перевод мало что значил для колониальной администрации. Религиозные тексты, а также частная корреспонденция могли содержать не только обильное количество разных идиоматических выражений, но и набор специфических понятий, смысл которых необходимо было прояснить с помощью более понятного для русских колониальных чиновников языка[246]. Как показывает С. В. Польской на примере перевода европейских текстов в России в 1700–1760‑е годы, такого рода практика была обычным явлением. Многие переводчики «калькировали неясные термины, другие подбирали прямо в тексте всевозможные синонимы, не стесняясь демонстрировать свои сомнения перед читателями, иные смело додумывали неверные значения; впрочем, были и такие, кто ругал самих авторов за „темноту высказываний“ и „улучшал“ их тексты сокращением и собственным пересказом»[247].
Разбор бумаг Мансурова был поручен переводчикам различных уровней регионального управления казахами сибирского ведомства. Конечно, следствие по делу Мансурова было незаурядным событием, поэтому логично было бы предположить, что выбор подходящего кандидата на роль переводчика не был случайным. Очевидно, что ключевую роль здесь играло сразу несколько факторов: многолетний опыт службы в разных ведомствах, управлявших Казахской степью, а также доверие и особое расположение начальства. Такого рода доверие, как мы увидели в случае Я. В. Виткевича, могло возникать вопреки существовавшим политическим обстоятельствам. Блестящее владение разными восточными языками и талант ведения дипломатической игры заставляли даже таких людей, как В. А. Перовский, не придавать особого значения прошлому государственного преступника.
В материалах, связанных с организацией следствия по делу Мансурова, фигурирует несколько переводчиков с татарского языка. Один из них – И. Г. Дабшинский – был выпускником Омской азиатской школы. Это учебное заведение возникло в 1789 году. Его основная функция сводилась к подготовке кадров для пограничного управления Сибирской линии. В школе изучались татарский, маньчжурский и монгольский языки[248]. Конечно, потребность в учебных заведениях, подобных Омской азиатской школе, увеличивалась по мере расширения территории Российской империи. Требовались новые кадры для административного аппарата, налаживания эффективного взаимодействия с местным населением. В 1795 году при Астраханской мужской гимназии был открыт особый класс калмыцкого, татарского, турецкого, персидского и армянского языков[249]. По Указу императора Александра I 9 февраля 1824 года в Оренбурге создается Неплюевское военное училище (с 1844 года преобразовано в кадетский корпус). Помимо восточных языков (арабский, персидский и татарский) в учебную программу было введено изучение Корана и основ ислама[250]. Так или иначе, сеть специальных учебных заведений, созданная в Российской империи в конце XVIII – первой четверти XIX века, не обеспечивала колониальную администрацию необходимым контингентом военно-востоковедческих кадров. К тому же для многих выпускников, владевших восточными языками, служба в отдаленных регионах империи была малопривлекательным занятием. Так, 23 января 1835 года на стол к омскому областному начальнику В. И. Де Сент-Лорану попало донесение из Аягузского внешнего окружного приказа. Местные чиновники жаловались на отсутствие нужного числа толмачей: в пяти волостях не было ни одного[251]. Постепенно ситуация все же менялась в лучшую сторону – не только из‑за того, что открывались новые учебные заведения, выпускавшие переводчиков и толмачей[252]: власти использовали различные административные ресурсы для того, чтобы восполнить дефицит необходимых кадров[253]. Так, профессор Казанского университета К. К. Фойгт, конечно, не без некоторого преувеличения писал в 1843 году, что молодые люди, окончившие курс восточной словесности в Казанской гимназии и местном университете, уже занимают разные должности в Санкт-Петербурге, Казани, Тобольске, Омске, Оренбурге, Астрахани, Одессе, Тифлисе, Иркутске, а также служат в посольствах и миссиях на Востоке[254].
