Итоги дела Мансурова и его неожиданная развязка только на первый взгляд могут показаться непредсказуемыми. Сам ход следствия, заданный амбициозным и волевым порывом Гасфорта, развивался непоследовательно и импульсивно. Решая одну задачу за другой, каждая из которых представляла исключительную важность на определенном этапе разбирательства, чиновники не смогли консолидировать усилия и соединить разные фрагменты информации, а также понять, что игнорирование знаний, накопившихся в архивах, и опыта востоковедов, находившихся поблизости, не поможет разобраться с деталями этого дела. Однако и привлечение экспертов не всегда гарантировало успех. Как мы показали, люди, задействованные для обработки и перевода бумаг Мансурова, представляли свою задачу одновременно как нечто большее и в то же время как нечто меньшее по сравнению с тем, что ожидала получить колониальная администрация. В то время, когда Гасфорт и Гутковский рассчитывали, что перевод материалов, изъятых у Мансурова, подтвердит наличие политических угроз, которые якобы скрывает в себе суфизм, эксперты в значительной степени оказались в зависимости от собственных интересов и дискурсов. Эти дискурсы не были направлены на ослабление колониального управления, но переводчики, Костылецкий, члены ОМДС имели собственное представление об особенностях институционального пространства, в рамках которого они действовали, о степени своей компетентности, ответственности и выгоды. Если Габбасов-Шахмаев рассматривал свои отношения с чиновниками как важный фактор доверия и карьерного роста, то Костылецкий не мог рассчитывать на особые привилегии и справедливое отношение к себе со стороны бюрократического аппарата: он хорошо понимал, что история Мансурова не может изменить его судьбу и удручающее социальное положение. Роль ОМДС представляется нам более противоречивой и неоднозначной. В отличие от востоковедов и переводчиков, которых так или иначе готовили с расчетом на то, что они станут значимым ресурсом для реализации государственной политики (здесь мы говорим скорее о намерении, чем о реальном положении дел), место муфтията в имперском контексте не было четко определено. Привлекая это учреждение для экспертизы материалов по делу Мансурова, власти вместе с этим стремились ограничить его влияние на казахов, выражали недоверие по поводу деятельности отдельных муфтиев[343]. Имея представление о происходящем, ОМДС, конечно, не хотело обострять существовавшую политическую напряженность вокруг ислама и суфизма. В итоге деятельность всех этих экспертов привела к тому, что в деле Мансурова так и не смогли найти какой-то центральной нити, за которую можно было бы ухватиться. Расследование увязло в бюрократической рутине – переписке между разными ведомствами, стремлении чиновников уклониться от ответственности и пр. В итоге лишь вмешательство Петербурга поставило точку в этом деле. Но эти результаты, как мы убедимся в следующей главе, не были окончательными. Оказавшись в архиве, дело Мансурова – а точнее, его интерпретации в условиях новой конъюнктуры – по-прежнему оказывало влияние на характер политических решений, формировало новые цивилизационные и культурные стереотипы.
