Записка Валиханова, разбирающая плюсы и минусы предполагавшейся судебной реформы, а также достоинства суда биев, подытоживается анализом имперской политики по отношению к исламу в Казахской степи[351]. Формальным поводом для такого, казалось бы, неожиданного поворота послужило стремление убедить чиновников изъять семейно-брачные дела из рук мулл и передать их в ведение биев[352]. Сложно согласиться с тем, что эта проблема сильно беспокоила Валиханова. Ни в одной из его работ (по крайней мере, из тех, что были опубликованы) мы не находим указаний на то, что бии руководствовались в своих решениях только правилами адата. Похоже, Валиханов, как и некоторые представители русской колониальной администрации, не сомневался в существовании правовой гибридности у казахов[353], допуская, что бии в ходе разбора исков опираются не только на адат, но и на шариат. Сами же местные чиновники, несмотря на попытки правительства ограничить деятельность исламских институтов в Казахской степи, были заинтересованы в сохранении правового разнообразия[354]. В этом отношении рассуждения о «древнейшем» суде биев и незыблемости норм[355], на которые бии опираются в ходе разбирательств, скорее сводились к тому, что империя должна позаботиться о будущем казахов – гарантировать сохранение их идентичности, тесно связанной с соблюдением определенных традиций и культурным опытом. Конечно, ислам был неотъемлемой частью повседневной жизни кочевников, и отрицать этого Валиханов не мог – по крайней мере, в работах, которые представляли собой исторические и этнографические заметки[356], а не записки и отчеты, предназначенные для правительства и колониальной администрации. Так или иначе, но в «Записке о судебной реформе» Валиханов гораздо больше внимания уделяет не выяснению того, являются ли казахи «настоящими» или «поверхностными» мусульманами, а разбору так называемых ошибок, которые имперская власть допустила в ходе реализации своей конфессиональной политики[357]. Называя сибирского генерал-губернатора М. М. Сперанского[358] «Апостолом Магомета в Сибирской степи», потому что тот ускорил процесс строительства мечетей в Казахской степи и назначение мулл при внешних окружных приказах[359], чингизид призывал чиновников исправить заблуждения прежней администрации и ужесточить репрессивные меры по отношению к исламу и его институтам. По мнению Валиханова, крутой характер такого рода мер выгоден как казахам, так и империи. Казахи стремятся к усвоению передовых идей своего времени, которые им должна предложить европейская или русская культура и образование. Усвоив их, они в то же время станут верными подданными империи, гарантами ее целостности и политической стабильности[360]. Однако это «доброе намерение» постоянно подвергается угрозам со стороны татарских мулл и среднеазиатских ишанов, которые распространяют в степи невежество и фанатизм[361]. Для того чтобы подчеркнуть значимость этой проблемы, Валиханов опирался на конкретные примеры – материалы колониального архива. Дело Мансурова в этом случае представляло для него наиболее репрезентативный источник. Называя этого влиятельного суфийского ишана и интеллектуала «пустосвятом» и «шарлатаном», чиновник проводил достаточно грубое и тенденциозное обобщение весьма противоречивых и неполных материалов следствия:
Что татарское духовенство постоянно содействовало шарлатанству странствующих мусульманских пустосвятов и составляло с ними одну общую ассоциацию идей, может служить доказательством дело Мансурова. Все указные муллы были с ним в переписке, многие признавали себя его мюридами[362].
