— Очень красиво! — сказал Фишер. — И даже отчасти убедительно. Много психологии, много чувства. Похоже на сильную речь прокурора перед присяжными. Но мы не присяжные. Нам нужны доказательства. Не эмоции, не психология, а реальные доказательства.
— Отлично! — сказала я. — Пришло время реальных доказательств. Но сначала немножечко физики. Вы учили физику в гимназии, а меня учила физике госпожа Антонеску. Вы, наверное, помните, господа, что если кинуть горящую бумажку в бутылку с широким горлышком, а когда бумажка сгорит, поставить на это горлышко вареное яйцо — то вареное яйцо будет втянуто в бутылку.
— При чем тут школьные опыты? — возмутился Петер.
— Ствол револьвера в течение нескольких мгновений после выстрела в упор — та же самая бутылка, в которой только что сгорела бумажка, — объяснила я.
— Какого револьвера? — хором спросили Петер и господин Фишер.
— Украденного у меня, — сказала я. — Господин Фишер, когда я ехала сюда, я обнаружила, что у меня в сумочке нет моего велодога. Петер вез меня от кафе до Гайдна, пятнадцать, с заездом в аптеку. Мне было дурно. Он нес мою сумочку. Я не знаю, когда он вытащил у меня вело-дог, но вряд ли я его просто выронила, потому что он лежал у меня в сумке в застегнутом кармашке. Петер! — сказала я. — Отдайте мне револьвер.
— Нет у меня никакого револьвера, вы что? Это бред какой-то! — залопотал Петер.
— Петер! — сказала я, распахивая дверь и указывая пальцем на его тужурку, висевшую на стоячей вешалке. — Петер, — повторила я, тыча пальцем в эту куртку, — отдайте мне мой велодог!
Петер растерянно встал, вышел из комнаты и вытащил револьвер из внутреннего кармана своей тужурки.
— Хоть бы догадался выбросить где-нибудь, — сказала я ему с несколько театральным сарказмом. — Тайный агент, прости господи…
Петер молчал и только открывал и закрывал рот, как будто какой-то спазм перехватил его горло.
— Положите на стол, — приказала я Петеру.
Он повиновался.
— Чудеса, — сказал Фишер. — Но все-таки прошу вас, Адальберта, растолкуйте до конца эту притчу про бутылку и яйцо.
— Ствол револьвера, повторяю, — сказала я, — несколько долей секунды после выстрела в силу описанных законов физики, разреженность от горения и все такое, становится как та самая бутылка и при выстреле в упор всасывает в себя мельчайшие капельки крови, которые брызнули в момент вхождения пули в тело. Доказано новейшей криминалистикой. Я читала об этом. Кажется, французская книга. У папы в имении огромная и бестолковая библиотека. Но от нее иногда бывает толк! Итак, господа. Если хороший детектив-эксперт намотает на спичку ватку и протрет ствол этого пистолета изнутри, он обнаружит следы крови, которые можно будет сличить с кровью жертвы. Новейшая медицина говорит, что у разных людей разная кровь. Разные типы крови. Не помню, как это называется, но факт остается фактом.
Фишер глядел на меня очень внимательно.
— Не говоря уже о мельчайших частичках горелого пороха, которые любой сыщик обнаружит вокруг раны, а опытный эксперт — и подавно. Но частички пороха говорят лишь о том, что выстрел был в упор, что вовсе не было никакого стрелка в кустах. А вот кровь жертвы внутри ствола данного револьвера говорит о том, что данный револьвер и есть орудие убийства данного человека. При стрельбе в упор, разумеется. Я понятно объясняю?
Фишер просто глаз с меня не сводил.
— Итак, — сказала я. — Необходимо провести осмотр трупа и осмотр оружия, вот этого револьвера, чтобы доказать: Анна была убита выстрелом в упор, с расстояния в дюйм или полдюйма, а может быть, и буквально в упор, впритык! Из украденного у меня велодога. Вывод будет сделан единственно верный: никаких стрелков. Выстрел в упор. Из этого револьвера.
— Но зачем мне было ее убивать? — воскликнул Петер.
