Кирилл скатывается с кровати, хватается руками за комод. На пол летят книги и склянки, стучат друг об друга. Воняет гарью, а комнату наполняет дым. Кирилл шатается, тяжело поднимаясь и упираясь ладонями в полку рядом с кроватью. Непослушные пальцы цепляются за ручки, соскальзывают. Ящики громыхают, распахиваясь.
По пальцам пляшет огонь, от него на дереве остаются чёрные следы, а запах гари отчего-то усиливается. Краем сознания Кирилл соскальзывает в кошмар и вместо деревянных стен видит обгоревшие камни. В горло будто набился дым, чужой, горький, тяжёлый. Сухой кашель раздирает лёгкие.
Вешалки падают на пол вместе с одеждой, пальцы ловят пустоту, скребут по воздуху. Так горячо, так сухо внутри: выжженная пустыня с потрескавшейся землёй. Комната наполняется едким дымом, который затягивает всё. Заклинание, что держит тень, крошится, и та подходит так близко к его огню.
Тень рвётся завладеть огнём, стать его хозяйкой. Кирилла кидает в сторону, прижимает к полу, его будто что-то тянет и выгибает. Он не справится. В венах уже не огонь – лава.
Где-то разрывается телефон.
Кирилл стискивает зубы и повторяет то, что выучил давным-давно. Он – огонь. Он – земля, из которой растёт всё живое. И пламя становится корнями, которые заключают тень в клетку. Запах гари исчезает, его сменяет аромат вспаханных полей по весне, стогов сена, свежескошенной травы.
Тень недовольно шипит и стихает под оковами заклинания. Кирилл не сразу понимает, что сила хаоса успокоилась. Он перекатывается на спину, смахивает со лба налипшие волосы. В тишине комнаты ему кажется, что его дыхание похоже на хрипы загнанного зверя. Снова звонит телефон.
С трудом поднимаясь, Кирилл бредёт к тумбочке, спотыкаясь о раскиданные вещи, и хватает его не глядя.
– Ты в порядке? – Голос Николая – как ушат холодной воды.
– Наверное. – Тот редкий случай, когда он сам толком не понимает, можно ли назвать такое состояние «в порядке». – Кошмары вернулись.
– А, ясно… Справился?
Из распахнутого окна тянет гарью – видимо, кто-то поджёг содержимое мусорного бака на улице. Кирилл проводит ладонью по лицу, разгоняя цветные круги. Кое-как нащупывает шершавую створку и захлопывает раму, оставляя вонь по другую сторону стекла.
– Вполне. – Если не считать назойливых воспоминаний о том, что было после нападения теней на особняк родителей.
– Могу приехать.
– Коля. – Раздражение перевешивает усталость. – Ты больше не мой якорь.
Густое молчание повисает на другом конце. Кирилл знает, что эти слова Николаю слышать особенно невыносимо.
– Ты прав. Просто проверяю, что ты не уничтожаешь мир. До завтра.
Раздаются короткие гудки. Губы пересохли. Горло саднит так, будто он наглотался дорожной пыли. Кирилл доходит до стола и дрожащими пальцами достаёт из пачки сигарету, подносит ко рту. Рука нашаривает мягкий картон коробка спичек. Крохотный огонёк мерцает в темноте комнаты. Тело саднит от жара, который прошёлся с головы до ног и подпалил одежду.
Видимо, он слишком устал и вымотался – от смертей молодых ребят, от атаки теней – вот и кошмары вернулись. По крайней мере, наяву родители живы.
Царапины на спине саднят и ноют, потревоженные его метаниями. Скорее всего, пора поменять повязки, но, чёрт дери, у него сейчас нет сил даже на это!
Когда перестают дрожать пальцы, Кирилл снимает футболку, прожжённую в паре мест, и идёт в душ.
После получаса под прохладной водой мир ещё плывёт. Кирилл хватается за деревянные стены, чтобы не споткнуться и не скатиться с широкой лестницы, когда спускается в кухню. Бредёт по тёмному дому, больше похожему на заброшенное хранилище. Когда-то он принадлежал его родителям, пока отца по работе не перевели в Англию. Они с матерью забрали все вещи, оставив сыну, который вернулся однажды на каникулы, голые стены. Даже в маминой оранжерее стояли лишь пустые горшки.
Он, конечно, сделал вид, что ему плевать. На самом деле он ощущал себя выкинутым из их жизни, потому что отец так и не смирился с его решением стать стражем.
