Коммерсант собрал волю в кулак.
– Я боюсь высоты до потери соображения.
Фокс тихонько рассмеялся.
– В этом у нас с вами имеется сходство. Мне тоже нелегко признаваться в своих страхах, как вы только что заметили. Надеюсь, что маневры, связанные с покорением вершин нам не понадобятся. Однако, я это учту – на всякий случай. Это все?
«Да», – хотел сказать Саммерс.
«Нет», – возразил голос доктора Бэнкс.
«Что? – возмутился коммерсант. – Ладно. Если думаете, что я струшу – ошибаетесь!»
И он сказал:
– Вы знаете, Алекс, я, как бы сказать, нервно отношусь к медицинским процедурам.
– Это может быть важно, – задумчиво проговорил Фокс. – Как это выглядит?
– Э-э-э… – замялся коммерсант.
– Исповедуйтесь, друг мой.
– О боже. Ну, просто боюсь.
– Саммерс, прекратите. Речь о деле.
– Вероятность того, что нам это понадобится, еще меньше, чем маневры на высоте, – заметил коммерсант.
Фокс продемонстрировал скрещенные пальцы. Саммерс рассмеялся.
– Суеверны, – произнес он с улыбкой.
– Mon cher ami, – тоже со сдержанно улыбаясь произнес Фокс, – расскажите. С вами ничего не случится от того, что мне представится возможность немного посмеяться. Кроме того, я предполагаю, что это ваше качество можно обратить нам на пользу.
– На пользу? Интересно, как?
– Кто его знает, – Фокс пожал плечами. – Мы ведь никогда не можем знать, что ожидает нас завтра. Не имеем возможности представить, что может нам пригодиться. Следует учитывать все возможное. Импровизация – вот мой метод.
Саммерс медленно произнес:
– Да, импровизация. Сделать что угодно из чего угодно в любой момент, обратить любые обстоятельства себе на пользу – это и мой метод.
– Так рассказывайте, господин Шахерезада.
– Ох.
– Ваша тетушка вся внимание.
– Ну, может тетушке хватит того, что я обычно хлопаю, как идиот, глазами и уговариваю себя, что я же знаю, что это совсем не страшно, а она с христианским терпением стоит у меня над душой, пока…
– Она? – с интересом переспросил Фокс.
– Тетя!
– Однако, как выбивает вас из душевного равновесия даже безобидное упоминание об этой особе.
– Нет. Она ни при чем. Просто это такой вопрос – вы же сами все понимаете.
– О, если речь идет о прелестной женщине, то вполне. Это и в самом деле не особенно удобно. Она прелестна?
– Э-э-э…
– Я спрашиваю, вы только вы при этой даме выглядите таким дураком или дело обстоит как-нибудь по-иному?
– По-иному, – с облегчением выговорил коммерсант.
– Charmant. Дальше.
Коммерсант помялся и начал. Он рассказал и про случай на «Матильде», когда кок, Маллоу и матрос Коуэн втроем не могли поймать его, хотя и дела-то было – просто ссадина на животе; и про меткий выстрел графини Оленин д’Алхейм, от души политой тогда йодом; и про те шесть недель, которые провел когда-то в амбулатории доктора Бэнкс; и про вакцинацию, и про разные другие случаи, которые произошли с тех пор. И…
– Но почему? – рассмеялся Фокс. – Неужели вы так боитесь боли?
Я никогда не считал себя неженкой. Я вообще довольно вынослив. Но дома… дома считали, что я, как бы сказать, с придурью. Визит врача становился чем-то средним между комическим представлением и извержением вулкана. Я помню, как после одного из таких представлений – мне было, вероятно, лет шесть, или, может, восемь, – стал приходить другой доктор. Тот, прошлый, заявил, что «мальчик – сумасшедший», что ноги его не будет в этом доме, залил йодом укушенный палец, приложил к подбородку смоченный холодной водой платок, а потом вырвал из рук горничной дверь, чтобы как следует ею хлопнуть.
Отец с трясущей от злости головой стоял у меня в комнате. Я опозорил семью.
Я помню, как ревел, когда меня – это, кстати, было довольно поздно, мне было лет десять, или, может, немного меньше, – оставили в больнице. Я всю жизнь помню запах компресса, как будто это было вчера – у меня болело ухо. Все время, пока я там был, меня ругали и пилили за то, что я реву. Я правда ревел. Хотел домой и совершенно не понимал, почему должен там оставаться – мне, кажется, даже не сказали, куда и зачем мы отправляемся. Никто не объяснил, что мне придется остаться. Каждую минуту я ждал, что сейчас придет мама или отец и мы поедем домой. Но их не было. Меня отвели в палату, где было полно взрослых больных, и велели ложиться в койку. Забрали одежду и заставили надеть больничную рубаху. Меня дергали за руку так, что чуть не выдрали ее из плеча, и говорили, что мне должно быть стыдно. Потом – вот это я помню довольно смутно, но все-таки помню – толпа людей. Медсестры, санитары, доктор со шприцем, посетители пытаются заглянуть в дверь… Все они смотрели, как какой-нибудь спектакль, как меня пытаются разложить, чтобы сделать укол, я сопротивляюсь, меня не могут удержать, стоит гвалт, кто-то предлагает послать за отцом, и я реву в десять раз громче. Потом у них все-таки получилось. Правда, меня держали двое санитаров и одному я подбил ногой глаз, но, правда, нечаянно.
