– Вы не представляете себе, как я изменилась, – произнесла миссис Кеннел. – Я стала такая нервная, такая раздражительная, иной раз достаточно мелочи, чтобы вывести меня из себя и привести прямо в ярость!
– Что вы, тетушка! – быстро сказал Саммерс. – Разве я с вами спорю?
– Я немолодая одинокая женщина. Я буду закатывать вам истерики!
– А я буду возмущаться! – радостно подхватил профессор. – Что скажет Гамбургское зоологическое общество, членом которого я являюсь!
– Парижское было бы красивее, – заметил Фокс.
– Я не говорю по-французски, – грустно сообщил Найтли. – И Джейк тоже. Того, чему его научили вы, для этого не хватит.
– Это потому, – живо откликнулся Фокс, – что бедному мальчику было всего три года, когда он осиротел. Я забрала его в Соединенные Штаты, где жила после того, как мой муж покинул меня. Поэтому бедняжка Ральф почти не говорит по-французски. Но кое-какие слова и фразы он все же помнит. N’est ce pas, Ralph?[5]
– Qui, ma tante. Ne vous inquietez pas, c’est ne pas bon pour votre santé![6]
Профессор засмеялся.
– Великолепно!
– Не так плохо, – кивнул Фокс. – Ну, теперь, дорогой профессор Кейн, возьмите с собой нашего записного сердцееда и отправляйтесь исследовать окрестности. Мне необходимо заняться кое-какими делами уважаемой мадам Кеннел. Ральф! Возьмите фотографический аппарат.
– Смотрите, тетушка, если вы будете слишком ворчать, я поселю в вашей спальне устриц! – предупредил Джейк.
– Не забудьте поселить вместе с ними соус винегрет, – пробормотал Фокс. – Профессор!
Найтли уже тянулся, чтобы взять треногу фотографического аппарата.
– Что? – растерянно спросил он.
Фокс сурово покачал головой и кивком указал на молодого человека.
– А, – сообразил профессор. – Что вы стоите, Ральф? Берите аппарат!
И Ральф Кеннел, бездельник и мечтатель, послушно поплелся за своим шефом.
Через открытое окно с балкона доносился влажный запах цветов: к вечеру тротуары полили, наконец, водой.
На следующий день Саммерс сидел в комнате своей Фокса. Тетушка Элизабет, одетая в одни панталоны, сидела в перед трюмо. Лицо ее выражало сосредоточенность. Сжав тонкие губы так, что они превратились в нитку, она взбила пену в фарфоровой чашке и начала бриться.
– Племянник, да перестаньте же вы петь! – произнесла она, стиснув губы. – Что за манера, право!
Саммерс умолк. Он сидел в кресле, лениво обмахиваясь газетой. В ушах все еще отдавались гулкие шаги по коридорам улочек старого Каира. Эти коридоры, узкие, прохладные, полутемные, воняющие сыростью, образовывались коврами и полосатыми одеялами, перекинутыми на веревках через улицу. Запах Каира – запах старого ковра, сырого снизу и прогретого солнцем сверху. И еще, пожалуй, наргиле – кальянов, которые курили, сидя у дверей своих лавок, торговцы. Эти люди издавали ужасающие вопли, по которым можно было решить, что кого-нибудь режут. «Кофе! Самый лучший кофе!»; «Ай-ай, сахарная вода!» c сладострастным причмокиванием. «Шербет! Лимонад!». Непременные «Real antic!» с таким акцентом, что разобрать английский могло только привычное ухо. Разноцветные платки и шали. И лимоны – маленькие, зеленые, сладкие вопреки ожиданиям, они были единственным спасением от жары.
Коммерсант взял лимон из вазы, очистил серебряным ножом и вцепился в него зубами.
– Я бы не стал нанимать прислугу, – сказал он, вытирая подбородок. – Горничная – это опасно. Слушайте, вы вздорная тетка, вам сойдет с рук.
– Возможно, – пробормотал его напарник. – Полагаю, необычность обстоятельств извинит меня.
Саммерс из своего кресла с любопытством наблюдал за творящейся на его глазах метаморфозой.
Фокс провел рукой по гладкому подбородку, удостоверился, что все в порядке и пинцетом стал подщипывать себе брови.
– Следите за лицом, – не прекращая своего занятия, говорило его отражение. – Не пренебрегайте упражнениями, которые я вам показал. Делайте их ежедневно, так же, как делаете сейчас. Не ленитесь, иначе быстро разучитесь контролировать мимику. И не забывайте переодеваться к обеду и ужину!
Авантюрист вновь уставился на свое отражение. Придирчиво изучил его, приблизив лицо к зеркалу. Подвигал губами, выбирая нужное выражение. Распахнул, словно удивляясь, глаза, похлопал ресницами. Примерил одну улыбку, другую, удовлетворенно кивнул сам себе.
Спина Фокса была худой и гибкой, словно он был балериной.
– Ну, Ральф? – потребовал он.
Саммерс со вздохом поднялся из кресла. Краткая передышка, во время которой можно было побыть самим собой, окончилась. Предстоял целый день упражнений – забавных, но и очень утомительных. Он прошелся по комнате взад и вперед, остановился со скучающим видом.
– Хорошо, – похвалил Фокс. – Теперь еще раз.
Ральф снова сел. Откинулся на спинку кресла – гораздо более лениво, чем это делал Джейк. Повернул голову, посмотрел в потолок, перевел взгляд на картину, изображавшую девушку с кувшином. Повернулся к своему наставнику и вопросительно приподнял бровь.
– Да, – смеясь, кивнул тот, – давайте лицо.
Молодой человек склонил голову набок и улыбнулся. Выражение его глаз из обычного иронического сделалось вопросительным.
