Дельта чувств полностью

Тейя полагала, что пришла к царице с просьбой, но это вызывало в ней боязливую радость, и она говорила лишь красивые слова.

– Чего мне желать, будучи вашей подругой? – спрашивала она мягким голосом, присаживаясь на красочную подушку у открытых ног божественной Ханны. – Вами я только и живу. Благодаря вашему Величеству у меня есть всё, чего только можно пожелать.

Тейя помнила, что от новогодия до новогодия, время летело быстро, и в прошлом она уже сидела так перед Величеством Матери, Ханны предшественницы – другой женщины.

– Если у тебя есть место при храме, то потому, что ты выделяешься среди украшений моего мира. Если ты зовёшься Подругой Царицы, то потому, что ты супруга милостивого Гая Мельгарда и блистаешь золотом его солнечной милости. Без него ты была бы покрыта мраком. Будучи супругой Гая Мельгарда, ты обильно озаряешься моим светом.

– Не стоит мне противоречить тебе, коль таково мнение Матери, – вмешался в разговор Мильк. – Постараюсь лучше не опровергать сказанного тобой об обилии света.

Ханна хлопнула в ладоши.

– Зажгите свет! – приказала она иерофанту.

– Супруга моя! Нужен ли сейчас избыток света? Возрадуемся и такому прекрасному свету этого часа. Ты заставляешь меня раскаиваться в том, что я поправил твои слова.

– Дорогой, я настаиваю на своём приказании, – подтвердила своё требование Ханна. – Прими уж это, как подтверждение того, в чём меня упрекают. Моя воля равнозначна чёрному граниту.

– Разве не праздник, о Мать, для тебя мой приход, разве моё Величество оставляет зал неосвещённым? Зажечь все канделябры! – воскликнул юноша иерофантам, которые поспешили зажечь на подстолбиях пяти плошечные светильники. – Да, чтобы лампы горели поярче!

– Мне известна твёрдость решений Величества Солнца. Женщины ценят в мужчине его несгибаемость.

Свет наполнил палату. Фитили плошек торчали в вощаном жиру и горели широким, ярким пламенем. Их беловатый свет залил залу краской молока.

«Супруга знает, – думал юноша, – как важно мне, лицу особенному и священному, чтобы меня не беспокоили. Да, она слишком горда, чтобы от меня чего-то требовать, но кажется мне, что, таким образом, её высокомерие и мой покой, живут в добром брачном согласии. Тем не менее, мне было приятно и утешительно сделать себе любезность, показав ей своё могущество. Я чувствую, в груди у меня существует известное противоречие между моим вполне оправданным себялюбием, вытекающим из моей особой святости, в силу которой Величество моё не любит, когда кто-либо беспокоит его, и, с другой стороны, желанием показаться Величеству Матери – могущественным и любезным… Я люблю её, насколько это допускает моя священность, но тут-то и заключено настоящее противоречие, ибо я ещё и ненавижу, не перестаю ненавидеть её из-за обрядных требований, которые она мне, конечно, не упоминает, но которые заключены в нашем брачном союзе… Однако я предпочёл бы любить без ненависти… Если бы она дала мне случай показать иначе мою любезность и могущество, моя любовь лишилась бы ненависти, и я был бы счастлив. Я хочу знать, чего она хочет, одновременно мне страшен покой обрядного тоффета.»

Иерофанты с бесшумной поспешностью, удалялись, держа искрящиеся головешки в скрещенных руках.

– Уверена ли ты в том, о чём говоришь? – спросил Мильк.

– Юность венчает вечнозелёное растение, которое украшает жертву. Ты – надевший его – сбережён; тот, кого он украшает, останется в сохранности.

– Ты говоришь о мирте? – поинтересовался Мильк.

– О нём. Ты, ребёнок, надевший этот венок. Его же носит и твой божественный род. Господин обручён с тобой, Он же кровный твой суженный, Он один и Он множество, и Он жаждет верности. Ты его верная невеста, ты его преданный жених, посвящён ему, но сохранен для меня.

– Как Дуумвир? – спросил юноша.

– Из друзей бога выбирают одного, который обручается с ним во всей красе своей священной юности. Отец приносит первенца – сына, на сожжение.