– Это должно желать и даже требовать, – ответила Ханна. – Нужно непременно, супруг мой, чтобы колос твой не вызывал нареканий у благочестивых людей и служил образцом. Кто не склонится перед твоей властью? Кто откажет твоей душе в мягкости и тонкости идеи Солнца, определяющей семенем жизнь? Я прекрасно понимаю, что невозможно получить сразу царство, так как царство получается трением могучей старины. Всему есть своя мера и всегда нужно благоговейно хранить богатство, царство и скипетр сторон. Разве отрицаешь ты эту правду мыслью подвижной идеи Мелькарта?
– Истину нельзя отрицать, – сказал Мильк, – она мне милее, чем скипетр. Ты напоминаешь об обращении меня в пепел, но как детям времени, нам больше пристало все, же следовать той правде, из которой мы родились, покуда нам позволяет это судьба.
– Я не собираюсь тебя изменять, и я не собираюсь выводить тебя из твоего священного состояния замкнутости – в себе самом. Самое главное при жизни, в тебе самом – это, чтобы ты не ошибся, не указал божественным перстом не туда, куда следует.
Ханна удовлетворённо, с улыбкой перебирала слова в уме. Она осознавала, что Мильк почти не заметил значения её речи. Женщина видела, что он тайно впивал её, словно мёд, что он в глубоком и жадном напряжении ловил каждое слово, сказанное ею в похвалу. Это сильно ослабило предостерегающее действие его поступков, на что она и рассчитывала. Естественно – это не помешало остаться ей искренне верной разумно-нравственному её намерению, с которым она тут присутствовала.
Женщина выпрямилась и сказала:
– Я полагаю, супруг мой, что мы привели все доводы в пользу обряда. Так вот, их достаточно, и они убедительны для нас богов. Всё, что мы соблаговолили сообщить друг другу о привлекательной двусмысленности, полностью удовлетворяют требования, предъявляемые Эшмуном моими устами, ибо мои губы, уста его.
– Дорогая моя, – ответил Мильк. – Батбаал стремится делать своё дело. Когда он войдёт, он самым внимательным, самым приветливым образом вслушается в наши божественные наставления. И даже Богомол, которому придётся уступить жрецу место, даже он не взглянет на него прямо и открыто, ведь перед проявлением Эшмуна нельзя устоять. Его способность проявляться в смертных людях отнюдь не являются обманчивым придатками его СОКРЫТНОСТИ. Эшмун неотделим от пророка, его способности будут способности человека, человека благословенного и в пору было бы сказать, что пророк эту благосклонность заслуживает. Вот почему, встречаясь с ним на суше или на море, народ узнаёт в нём ДВУЛИКОГО издали и радостно говорит: «Это идёт Батбаал, личный слуга Эшмуна, уста его! Девоюноша идёт по делам Госпожи и Господина, которые он отлично устроит!»
Мильк хлопнул ладошами.
– Войди в адетон Ложа Объятий, брат мой!
Ханна глядела на вошедшего жреца открыто и прямо, а то и искоса, и это тоже был хороший знак, как и прямой взгляд вошедшего – холощеного мужчины. Говорили, что, когда пророк показывался на улицах города, женщины бросали в него серебреными кольцами с пальцев, чтобы обратить внимание на себя и он по обязанности, обращал на девиц своё внимание Эшмуна.
Батбаал был среднего роста и держался очень гордо, и осанисто, он вошёл в адетон ложа Объятий, выпятив грудь, развернув плечи и приподняв подбородок. Его гладко выбритая голова была выбелена по шею и заметней всего на ней выделялась резкая бороздка между глаз над переносицей, которая не исчезала, даже если пророк улыбался, а улыбался он только высокомерно и только в награду за подобострастие. Точёно правильное и неподвижное – без эмоций – лицо пророка, с высокими скулами, морщинками около ноздрей и рта. Он глядел мимо богов и предметов: взгляд этот был многозначительный, равнозначный мироустройству, подтверждению и похвале всего тысячелетнего хода жизни. Да и одежда его, узкий и короткий набедренник, какой был принят для внутри храмового культа. Священническая шкура леопарда, обвивавшая его плечи таким образом, что белёсая голова и передние лапы кошки висели у него за спиной, а задние лапы скрещивались на его груди. Леопардовая шкура была некоей узурпацией, так как она являлась частью убранства первого пророка Мелькарта и служителю Эшмуна не полагалась. Но первый пророк Эшмуна сам определял, что ему полагается, все понимали, почему он носит священную шкуру солнечного культового атрибута. Батбаал хотел этим показать, что Мелькарт растворён в Эшмуне, что он является лишь разновидностью его проявлений и в известной мере ему подчинён. Ибо Эшмун, то есть пророк Батбаал, является верховным пророком Мелькарта здесь на острове Леон, предоставив почётное звание второго жреца – первому пророку Мелькарта, а поэтому главенство первосвященника Эшмуна на знаки отличия Солнца, были очевидны. Даже в храме Мелькарта это превосходство являлось силой. Он называл себя предводителем жрецов всех богов Красной Земли, но, прежде всего Эшмун – это Дуумвир и было оно, следовательно, сверх первым.