– Обращают в пепел?
– Да, супруг.
– Я знал это, но мне всё равно сделалось страшно.
– И Боги страдают от обрядов, и люди страдают с ними вместе.
Величества перестали терзать друг другу души. Они были первыми людьми мира, шли – рука об руку – по цветущему счастью юноши. Лицо Ханны сделалось неподвижным, глаза, которыми она ласкала Милька, выражали внимательность, и теперь она не высказывалась о мирте: одобрительно или неодобрительно.
– Значит, ты разрешишь прилечь мне рядом с тобой? – услышал Мильк обращенный к нему вопрос Ханны.
Она склонилась над подушками ложа, чтобы проявление её божественности прилегло на шёлковый балдахин у его ног.
– Мне богине раз в год случается встречаться и праздновать такой час. «Не часто мы дарим, друг другу своё общество», – сказала она. – И встречи наши несут предметность речи, связанной с какой-то нуждой. Не так ли, по-твоему?
Держа ладони на обнажённых плечах богини, юноша ответил:
– Ты и я, члены священной семьи, и живём обособленно в своих храмовых регионах. Мы с предупредительностью избегаем друг друга.
– Я пришла за тем, чтобы одарить тебя своим обществом. Неужели сердце твоё не желает такого времяпрепровождения?
– Не знаю, чего мне хотеть, но мне хочется, чтобы ты не очень посягала на мой покой своим делом, но, чтобы ты была возле меня только ради моего общества, этого моему ВЕЛИЧЕСТВУ хочется даже, быть может, ещё больше.
– Я согласна с тобой. Похоть пристала смертным, она служит им для изъяснения нужд. А наш удел, удел богов и благонравных: прекрасный избыток во всём. Удивительно, как меняется достоинство лиц, сбросивших смертную вялость, они вздымаются к новой возвышенной сущности.
– Так и мы с тобой. Мы вздыбились и надели на себя миртовые венцы. Теперь мы ВЕЛИЧЕСТВА и, по сути, и по названию, а вовсе не по суждению.
– Твой ум светел, как светоч, который ты повелел зажечь в моей ночи ради нашей любви.
– Велик мой ум, таким ему задано быть. Его такая задача, маска смертной жизни ему кажется тесной.
– Какой жаркой покажется тебе маска смерти на празднике огня. Понятно ли я говорю? – перебила его Ханна.
– Да. Тебе женщина не так понятна эта моя традиция. Мне дано высокое подобие Мелькарта, божественное, как таковое, дано мне от ДУУМВИРА в большей мере, чем от матери. Но и ты – богиня Исида, не в меньшей степени, чем я Мелькарт, каковым ты обязала мне быть. Согласна ли ты со мной?
– Очень уж светло в этом адетоне ложа Объятий. Мне кажется, за мыслями было бы лучше следить при меньшем свете. В больших сумерках было бы, я так считаю, легче быть более женщиной и подобием супруги.
– Я сейчас же прикажу, чтобы освещение более соответствовало этому часу. Мне это ничего не стоит.
Раздались хлопки его ладоней.
До сих пор он был для своей матери и супруги, в полном смысле слова, пустым местом: теперь он был заметным предметом культовой утвари, таким же, каким была в культовой роли терракотовая статуэтка супруги в его руках. На него падал взгляд госпожи и падал он не по чистой случайности, как на предмет неодушевлённый. Нет, она глядела на него лично, как Ханна. Глядела, как на явление, имеющее духовную подоплёку и связи, дающие приятный повод Эросу. Таким образом, эта женщина стала с недавних пор его замечать. Это внимание было, конечно, очень слабым и естественно мимолётным: утверждать, что карие глаза её задержатся на нём, было бы преувеличением. Но теперь, на мгновение коротких рождественских часов, на какой-то миг, она к нему устремилась, а Мильк, глядя сквозь мушки ресниц, отмечал её устремления. Ни одно из этих мгновений от него не ускользало. Их глаза встретились, взор женщины оказывался гордым и строго неторопливым, а взгляд юноши, полный почтительного испуга, поспешно скрывался за веками и становился смиренным. Так было, когда проходил этот разговор, во время которого маленький Богомол гасил фитили ламп канделябр.
– Я была бы рада задержаться с тобой и внимать твоему избытку… Я хочу только сказать, что о делах внутренней природы при менее ярком свете общаться сосредоточенней, – она замолчала.
Некоторое время слышалось в глубокой тишине мужского святилища топот босых ног карлика.
– Всё время ты возвращаешься к одному и тому же, к вопросу, в котором свою волю, ты уступаешь некоей высшей природе, но таково уж свойство всех женщин, не обходить подобных вопросов, а упрямо возвращаться к ним и привязываться.
– Позволь мне тебе заметить, что Ханне следует быть в этом отношении больше к Исиде, быть больше особенной женщиной, чем женщиной вообще.
– Но радость твоего супруга и состоит в том, чтобы видеть очертанья твоего открытого тела.