И, предвосхищая самое главное, герольд закончил говорить уведомлением, что царь повелел приступить к ауспициям по должностям у ямы могилы, то есть тоффета для первенца сына.
После того, как священный герольд прочёл это послание Милька, в просторной колонной палате, у «окна появления», в присутствии всей челяди состоялась великая церемония введения в должность. Вдобавок к перстню уполномочия, ко всему дарованному ему прежде, в знак предоставленной должности, повесили на шею мальчику тяжелую золотую цепь, которая должна была облекать отныне его солнечное тело. Она относилась к знаку жизни – кольца, который подносили царю, чтобы тот продлил людям дыхание. «Да будет с тобою жизнь!», но таким шёпотом смысл её не исчерпывался. Всякому уму, которое слушало, оно означало не только «Живи сам», но и «Дари жизнь, распространяй жизнь, дай людям пищу для продления жизни!»
Мильк принялся целовать себе пальцы и затем воскликнул:
– До сих пор никто из людей не называл меня Господином, а теперь меня так зовут!
Этот возглас вызвался в сознании свойственным ему представлением, что знать, кому и чему народ служит, необычайно важно. Мальчик был исполнен достоинства, граничившего с дерзостью и запальчивостью. Иерофанты воспевали гимн, приписывающий всю силу Мелькарту:
Солнце учило этому. Здесь всегда было только оно, самое высокое, единственное, способное быть человеку единственным богом и ему по прямому назначению попадала в храме хвалебная песнь.
Тейя, сойдя со ступеньки трона, спустилась от кресла в зал и мелкими шагами приблизилась к супругу Гаю Мельгарду. Женщина ласково, тыльной стороной пальцев погладила его по щеке, Гай повернулся к Тейе.
– Ханна возвысит царя, – сказал он.
Тейя тревожно глядела на супруга.
– Конечно, царь любит целоваться.
– Мильк священно нездорово и отсутствует в Эшмуне, это страшно.
– Я догадывалась, что этим кончится, очень уж много говорил он о радости и о нежности, – призналась Подруга царицы.
– Такие речи всегда этим кончаются… Я полагаю в этом опасность для общества, имеющего внутри непослушного бога.
Тейя покачала головой.
– У тебя есть привычка, – сказала она, – ссылаться, чуть что на весь посад.
– Но я принимаю своё возвышенье на должность Владыки Надзора, как должное.
– Позволь муж мне, Подруге царицы, ответить на это тем, что никакое твоё возвышенье не застаёт меня – Владычицу Надзора, врасплох.
– Тем лучше для нашего с тобой Великого Надзора. – Заметил он. – Я скажу, что Мелькарт возвысит нас и возвысит весьма умеренно. Мильк этого ещё не знает, но, когда он вознесётся Мелькартом, он будет это знать.
– Но Ханна не препятствует твоему возвышению, ведь удостоила тебя она беседы с Мелькартом. Я ничего не имею против её хитрости и не упрекаю её за то, что забрала на время мой трон. Я женщина хитрая, стоит ли мне напускать на себя огорченье.
– Мильк восприимчив и чрезмерно чуток, а то, что он рассказывал, внушило мне беспокойство.
– Клянусь жизнью, я никогда не предам поцелуя Мелькарта у ложа Объятий. Тот поцелуй милые твои уста погасили своим поцелуем. А с новым твоим касанием, моё сердце наполнилось желанием служить Мелькарту, и помогать ему в полную силу.
– Да, служи и помогай мне, – сказал верховный стратег и, приблизившись к ней вплотную, положил руку ей на плечо. – Обещай служить мне. Но знай, этот ребёнок доставляет много хлопот и тревог, говоря о праведности, будто знает, что можно иметь на что-либо право и всё – таки его не иметь!
– Эшмун убеждает, что можно идти праведным, то есть верным путём и быть неправедным, то есть оказаться неподходящим для этого пути путником.
– Доселе так было.
– Ко всякому явлению подобает относиться с благоговением.
– И с любовью, если любовник так обаятелен, как прелестный царь, – отметил Гай Мельгард.
– Ты рассчитываешь на верховную власть Владыки Надзора и подводишь себя к ней ежегодно на рождество Милька, – сказала в ответ Тейя нетерпеливо.
– Но я не думаю прикидываться ребёнком, как желают считать себя мелкие субъекты. Сладкий сон и материнское молоко, пелёнки да тёплые омовенья – это не забота!
– Ты говоришь о Мильке, не ощущая его в себе.
– Что ты говоришь, супруга, ведь я ссылаюсь на всю родню по линии Эшмуна.
– Ты много мнишь о своей персоне.
– Что ж поделаешь, если Гай Мельгард так же обаятелен, как твой прелестный Мелькарт.
Оттуда, где стоял трон, донёсся вздох, и Тейя повернулась к человеку из золота. Тот шевелился, моргал глазами, его щеки, и губы были помазаны румяной. Он говорил: