– Будь покойна, – сказал он, – когда Мелькарт воюет, то Эшмун отходит на левую и правую мои руки, а кто с солнцем сравнится? – и ещё раз обнял супругу и мать.
Ханна восседала прямо напротив него, против света, перед средним из сводчатых, доходивших чуть ли не до пола окон так, что её лицо, желтизна, которого подчёркивалось одеждой, казалось при свете светлее, демонстрируя изящно прямой носик, тонкие губы, дугообразные, подведённые кисточкой брови над глянцевито-карими глазами. Эта женщина сидела прямо, очень прямо, на старый иератический лад, утвердив руку на подлокотнике кресла, а ноги, вплотную одна к другой поставлены были на скамеечке. Её глаза встретились с глазами мальчика, но опустились вниз и тотчас же вновь повернулись к супругу. Бороздки вокруг её губ сложились в насмешливую улыбку по поводу, того незрелого волненья, с каким царь выражался по поводу своей власти.
Божественная чета сидела под белыми, воткнутыми в золотые щиты страусовыми опахалами. Богочеловеки восседали в своём общем кресле в палате поставца, окружённые главными писцами присутствия, а справа и слева, стояли стражи тракийской гвардии. Обрамляя длинный поставец, тянулись два двойных ряда оранжевых, украшенных письменами, колонн с белыми основаниями и лили образными возглавьями, тянулись от трона к дальним, с финифтевыми карнизами, входным дверям. В просторных покоях стояли херусиасты с жертвенными подносами, полными цветов. Толпа перемешалась с великолепным шёпотом: «Да принесёт мне пищу, высокий Мильк, да уродит в благовременье всё растущее!» Мильк и та, что наполняла дворец любовью, показывались им у так называемого «окна появления». Это был трон, обращённый к большой приёмной, вырезанный из ценной породы дерева и украшенный керубами – это широкие подлокотники из крылатых туловищ львов. На него-то и опирались Величества – дар приёмники, – каковыми сейчас являлись. Возникало зрелище, навсегда остававшееся в памяти у каждого, кто видел в этот час Солнце и Звезду. Человек из золота утопал в пестроте пурпура шарфа и блеске золотых браслетов, в щедрой милости к народу и благочестивом восторге. Лёгким волнением воздуха осеняли трон мальчики. Ажурное великолепие синих и красных опахал и вееров, роскошно красовались у окна проявлений. Знатная челядь прислуживала, приветствовала, ликовала, благоговела. Толпа писцов, с самым ласковым видом, записывала стилосами всё, что происходило. Для отторгаемого от жизни мальчика, это был день, исполненный благодати небесной. Мощи хотелось, чтобы старый и смертный его отец на всё это поглядел, поглядел с гордостью, недаром он сказал:
– Скажите отцу моему Магону о моей славе!
А немного позже он передал герольду грамоту, написанную на таблицах «истинным писцом», писанную не им самим, но будто бы по его указанию. Герольд огласил: