Но вот богов провели по парадному проспекту к воротам и столпам Мелькарта, тут скороходы подставили Мильку и Ханне колени и затылки, чтобы они по этим живым ступенькам взошли в колесницу. Их глаза глядели на широкий, вымощенный шестигранным камнем, выезд, который огибал пруд.
– Счастливы страны, которым достался такой господин! – Сказала Ханна супругу, когда колесница тронулась праздничным шествием. – Вправе ли я сказать тебе это, супруг? Согласен ли ты со мной? Что ты думаешь относительно такой прогулки. Она наглядный символ человеческого начала, к которому мы с тобой привязаны. В тебе, мой супруг, есть какое-то высокомерие и оно, я считаю, связано с твоим образом посвящённого молчанью, с образом жертвы и венка мирты.
– Я в руках самого высокого, – отвечал мальчик. – Как Отец ни поступит со мной, всё будет благодеянием. Сохранён я только солнцу, он жених народа, а народ его невеста. Если о тебе, о звезде говорят: «Вечером женщина, а утром мужчина», – то, вероятно, и ты, когда приходит срок, становишься женихом.
– Миловидной красавице такая двойственность, пожалуй, к лицу, но и сыну двойственность, однако, естественно. Ты говоришь так, словно ты нашёл в себе истинного и единственного бога. Возможно ли, чтобы истинным и единственным богом был солнечный диск, создатель зренья и зримости, ведь он же и ночной лунный образ?
– Он странник и не останавливается на солнечном диске. – Отвечал Мильк. – Я, только стоянка на его трудном пути. Моё Величество полно неудовлетворённости, если ты, супруга, понимаешь такие качества высокомерием. Это качество отмечается печатью почёта и безусловной необходимости. Значимость храма Эшмуна состоит во мнении, что человек должен служить только самому высшему. Поэтому помыслы и желанья его храма идут дальше храма Солнца.
Мильк сидел на кресле колесницы, наклонив голову, и сжимал подбородок концами пальцев.
– Так Солнце только стоянка на пути к Луне? – спросила Ханна. – Говори! Не то я буду говорить сама, хотя и не представляю для себя, что я тебе могу сказать.
Мальчик прикрыл свои глаза перстами.
– У Лани есть необходимое высокомерие, – царица говорила о себе, – от чего народ испытывает соблазн поклонению, ибо поклоняться люд желает самому высокому, чтя достойное. И это высокое искушала Мать, приносящая – Всем Сущим – плод. Леон видит её жажду: удовлетворить, которую способно лишь небо, и он привлекает взор её к вершине. Теперь Мать искушает тучи и стремительность ливня, и вечно качает бедром на призывы. Но душа её твердит, что весь его призыв второстепенен. Мать убеждает его, что его душа ничуть не лучше, чем её душа. Она тоже могущественна, быть может, могущественнее возвышающегося над ней, ведь и она богиня в пространстве. Поклониться ей – возвышающейся, говорит он себе, значит поклониться высокому: либо не поклоняться вообще ничему.
– Говори! Матушка, я слушаю!
– Величественные картины искушают нашего Отца! – продолжала Ханна, – Среди этих картин скопища звёзд. Они – Он видит – рассеиваются по манию Звезды. Она красива и двустнастна, и богата историями, но слаба, слишком слаба для того, чьё появление она возвещает. Звезда бледнеет перед ним и гаснет. Бедная Утренняя Звезда!
– Но тут в пору торжествовать. Ведь перед кем она бледнела, кто появлялся по её предсказанью?
– Ну конечно солнце. Ты – милый мой супруг. – Отвечало Величество утренней звезды. – Соблазн для того, кто жаждет поклоненья! Перед добротой звезды повсюду сгибались народы земли. Как славно, как вдохновенно и покойно присоединить к их поклонению собственный жар! Однако осторожность Отца безгранична, а его требовательность неисчерпаема. Мелькарт стремится избежать величайшей опасности, которая заключена в том, что он согнётся не перед высоким богом. И он велел свидетельствовать за то, о чём чрево свидетельствует, ведь чем больше свидетельство, тем меньше ошибка. Теперь человек поклоняется по весне – Солнцу, то есть тому, о ком оно свидетельствовало, а по осени – луне, чей жар слабее.
– О, Исида! На меня нашло и мне открылось, я услышал голос Отца, который сказал мне: «Я жар, заключённый в Солнце и своим жаром, я мог бы напитать миллионы солнц. Именуя меня Солнцем, знай, что это наименование нуждается в улучшенье и, что ты не называешь меня моим последним именем. А последнее моё имя: «Владыка Солнца». Молитесь! – восклицал мальчик. – Над нами золотой диск, откуда выходят лучи, которые, оканчиваясь добрыми руками, ласкают тварей земных. Это мой Отец, чья душа-кровь течёт в моих жилах, и который открылся мне, но хочет быть Отцом всем вам, чтобы вы стали в нём добры и прекрасны».
С минуту царь-солнце только смотрел людей, а потом продолжил:
– Я говорю вам: не образу моему молитесь, когда мне молитесь, не мне пойте гимн, когда поёте его, а тому, чьим образом я являюсь, понятно ли вам? Настоящему диску солнца, Отцу моему небесному, ибо образ мой – Он.
Народу, Мелькарт предъявлял нелёгкое требование, и понятно оно было десятку людей из сотни.