Жрецы Мота воздели руки с длинными ногтями, чтобы жрецы Мелькарта вняли, сколь несправедлив такой ответ. Вот какова щедрость этого бога! Если бы Мот – их повелитель – владыка Красной земли: то есть единственный на исконной и настоящей земле, заявил, что тиникийцами считаются все, кто пьёт воду по Млечному торговому Пути, то это было бы, конечно, проявлением великодушия и щедрости. Но когда это заявляет удалившийся от Мота на холмы сам Эшмун, добывший права исконного владыки народа самовольным отождествлением себя с солнцем, тогда подобная щедрость мало чего стоит и уж, конечно, не имеет ничего общего с великодушием.
Уязвление пророков Мота первенством Эшмуна была очевидна. Мильк отнёсся к обиде Мота почтительно и, как человек приближённый к Смерти, прибавил к своему приношению ещё несколько хлебов и кувшинов келя. Он оказывал Моту всяческое внимание, пока не занялся очередным обрядным делом.
Всё это время первопророк Эшмуна, сидел на седалище своей колесницы, дела Мота его не заботили.
Умно говорил жрец Мелькарта со жрецами Мота-Смерти. Он убеждал в чистоте намерений Милька и приобретал к нему расположение маленькими подарками: ножами, мечами, боевыми луками. Так шёл первопророк Мелькарта от жреца к жрецу, не очень быстро, но бодро, ибо говорить со смертью служащему Мелькарта было всё-таки менее приятно, чем пробираться через «мёртвый» город по красноватому дну вымощенных его улиц. Мисты же знали, что стоянка на лугу Плача, лишь предварительная остановка, что самое придирчивое испытание – у тоффета – ещё предстоит и, что произойдёт оно у этой могучей и неминуемой заставы Мота. Этот тоффет воздвигнут, был между горькими стенами и морским заливом, на чёрном лугу. А с луга народ оглядывал каменные сооружения города и приспособления надменной обороны, через которые им, благодаря приветливой общительности Бога, не раз, и при въезде, и при выезде, удавалось пройти. Народ не испытывал перед стенами страха. Совершенно спокойно Мот показывал людям зубчатую стену с башнями, что поднималась надо рвом. У встроенного в крепостные стены храма, надо рвом, был переброшен мост. По обе стороны перехода крепость и дворец были внушительны. Твердыня эта окружена была собственными каменными оградами, в ней грузно высились тяжёлые двухъярусные укрепления: стены и выступы, ради неприступности, завершались парапетами. Со всех сторон здесь виднелись зубчатые четырёхгранные башни с узкими решётчатыми оконцами – это был могучий бастион. Первопророк Мелькарта называл эту твердыню по имени. Пространное рассуждение его о чистоте Милька предполагало, что легко будет пройти через преграду смерти.
– Разве, – говорил жрец Мелькарта, – разве у меня нет таблиц с письменами от ребёнка к владыке небытия? У меня есть такое письмо и вы, властители рождения и смерти, увидите, что оно отворит Мощи любую дверь. Ведь важно только предъявить Моту это святое писание, чтобы дать людям возможность получить изобилие стойл и зернохранилищ.
– Конечно, – отвечал первопророк Мота, – без письма царю-солнцу дорога закрыта, но, если царь-солнце предъявит нам свиток своих письмен, Мот станет гостеприимен.
– Вы его увидите, если выйдет на стену твердыни Мота пёсьеголовый сторож преисподней, с которым Мильк давно состоит в единоборстве и удастся поговорить с ним, дело сразу уладится.
– Пусть царь-солнце раскинет здесь свой шатёр и обождёт, ибо скоро страж смерти – пёс, выйдет на стену.
Царь перед тем, как войти в храм, должен был повергнуть пса и умыться очистительной водой. Пёсьеголовый оборотень – избранный из керубов гвардии Мота – появился над верхней кромкой стен. Никто не мог с определённостью сказать, когда пёс-воин появился. Когда процессия остановилась или, когда народ прихорашивался перед тем, как начать формальный акт ритуала «Повергание Мелькартом пса Кербера». Керуб издавал ужасный – леденящий душу – волчий вой и бил кулаком себя в грудь. Народ стал горевать и качать головами, тем более что они не нуждались в таком проводнике за чертог смерти, который, к тому же, не был приветливым и словоохотливым субъектом культа. Люд не подивился такому известному обороту дела: понятность случившегося и деланная артистическая тревога, всегда появляется здесь перед долгом воинской инициации юноши, путём убийства зверя-пса. Скорое явление зверя взбодрило жреца Мелькарта. Он, впрочем, и не сомневался, что вот-вот воин-зверь явится, чтобы отдать причитающееся царю-солнцу своё мужество.