Сидел Дуумвир на троне из шевелящихся керубов в чередовании с сидевшими на хвостах львами, звериных образов Мота, выпуклые груди, которых были покрыты огненной шерстью. По ступеням спускались служители лукумона медленной чередой, несшие в себе счастье звёздного закона. Груди их были слишком мягкими для юношеских и слишком плоскими для женских грудей, а следом за ними двигались песнопевцы, которые наполняли небесный эфир своими высокими, звонкими голосами, они играли на арфах, флейтах и лютнях, иные били в литавры. Звуки гремели по всей глубине этого вселенского подъёма, оглашая жизнью вплоть до того ярчайшего сиянья Дуумвира, над которой висела узкая радужная арка – огненные ворота дворца. Перед воротами стоял трон лукумона и скамеечка для его ног, а позади престола стоял кабир с колчаном. Одет он был в наряд из лунного света с бахромой из маленьких языков серебрящегося огня девственной Тиннит. Руки бога были чрезвычайно жилистыми и сильными, в одной он держал кольцо – знак жизни, а в другой – чашу с питьём. Лицо его с нависающими бровями было грозно в суровой своей доброте. Перед ним стоял ещё кто-то с широким обручем ореола вокруг головы, главного приближённого звёздного трона и он-то, заглянув в лицо Дуумвира, указал ладонью на стоявшее семя Отца. Эшмун кивнул головой и спустил со скамеечки жилистую свою ступню, господь встал. И бог протянул в сторону Мелькарта знак жизни и выпятил женскую и мужскую грудь, набрав в неё воздух. Голос лукумона был великолепен, он слился в нежно-могучую гармонию Абсолютной Сущности, слился со звёздной музыкой тех, кто спустился к «живым и мёртвым»:
– Я Мать и Отец твой! Я взираю на тебя Мелькарт, с дальновидной приязнью и ты – семя, по-прежнему будешь многочисленно, как песок земной. Благословен ты мною перед всеми! Овладеешь ты и вратами врагов своих! И буду я хранить тебя там, куда поведёшь ты войско и верну тебя в тот храм, в котором ты Бог. Отец никогда тебя не покинет. Я отец, я и мать, и такова наша воля!
Голос лукумона растворился в воображении мальчика, и он очнулся. Мелькарту стало холодно, от ночной прохлады и от волнения он дрожал, мальчик говорил себе:
– Недаром дрожу я, недаром! Моргающие глаза плохо представляют себе, что это за место, хотя устроено здесь самое настоящее место присутствия: ворота величия, соединение неба и земли, они не видят, как вижу я! – Слушал он.
Прежде чем продолжить свой путь к солнцу и к звёздам Астерия, он ещё раз посмотрел на место, где увидел сон. – «Могила бога зовётся это место, бога-вседержителя – он укрепляет мою душу сверх меры. Ведь, конечно, я впал в человеческое преувеличение и превзошёл человеческую всякую меру, но действительно семя моё умножится, как песок, а имя моё будет в почёте и славе. Дуумвир будет со мной, как обещано и сохранит шаги мои к солнцу. Он даст радужную одежду для моего нового тела и позволит мне войти в дом Астерия целым и невредимым. Пусть богом моим будет Дуумвир и не кто другой, и народ мой будет отдавать Ей и Ему десятую часть всего, что они даруют народу. Если сбудется моё намерение, которое они, превосходя всякую меру, укрепляли в моей душе, то пусть этому бронзовому гиганту будут непрестанно приносить пищу и, кроме того, будут неукоснительно ублажать его нюх пряными воскуреньями. Такой мой обет, это обещанье за обещанье и пусть бог-вседержитель действует теперь по-своему усмотренью».
Мальчик был начеку, но всё-таки в головокружительном переполохе внезапного нападения, под внезапным отчаянным натиском страха и перед возникшей близости реальной опасностью смерти, он к неожиданности своей, духовно открыл глаза, чтобы поглядеть, что «собственно» происходит. К страху и опасности прибавилось озаренье ужаса его души.
– Моя мантия! – вскрикнул он и в великом ужасе взмолился. – Не рвите мантию!
Обритые, выбеленные головы иерофантов Общины Знания порвали и сорвали его материнское платье, которое принадлежало Матери и Сыну (до четырнадцати лет), так что оба они носили его попеременно и были благодаря этому покрывалу по праву едины.
Жрецы Эбеса оголили его в дикой охоте и плетьми познали его; бога охватил смертельный стыд. «Оголенье», «эрот» и «смерть» находились в близком соседстве, как же было ему не цепляться в испуге за клочья платья и не просить: «Не рвите его!» Но, как было его древнему разуму не проникнуться одновременно радостью, если такое соседство понятий подтверждалось происходящим и на нём воплощалось?
Никакие невзгоды трудов тела и души не могли лишить его ум чуткости ко всё новым и новым намёкам, которые свидетельствовали о высшем соответствии прообразам своим, о связанности со вселенским вращеньем звёзд, о звёздной значительности историй, происходивших на дороге млечного пути.