Чуткость эта была естественна так, как намёки такого рода касались подлинной сути вещей – разгадки его «я», которые к величайшему своему смущенью он для себя несколько приоткрыл, и которая в ходе событий его последней минуты прояснялась всё больше и больше: по ходу помутнения глаз. Мальчик горько заплакал, когда косец больней стягивал шнур удавки, но тут же разум его засмеялся, словно над шуткой, ибо шнур, ими употребляемый, был полон искренностью. «Бор-р-р! Бор-р-р!» – Бормотал белёсый жрец, – «Мот! Мот!» – Иерофант выражался односложно многозначительно. Слоги эти несли в себе и понятие ямы, и понятие колодца, настолько тесно связанных с понятием божественного треугольника, вершины дельты женщины и вершины дельты мужчины, что понятия «Яма» и «Колос» значили одно и тоже, и употреблялись – одно вместо другого. Тем более, что яма – в собственном смысле слова – была подобна входу в преисподнюю и намекала на смерть своей круглой крышкой и венцом, ибо крышка закрывала собой девственное жерло, а венец, как тень затмения покрывает серебрящуюся луну. Чуткий ум мальчика распознал прообраз происходившего – смерть его «я». Он распознал мёртвую луну и мёртвое солнце, которых не видно в течение трёх дней перед их воскресением: божеств света, которые только на время удалялись за чертог смерти. Мальчик продолжал валиться во мрак, он уходил в колодец бездны. То была бездна, куда спускался истинный сын, составляющий одно целое со своей матерью. То была овчарня Кербера, где владыкой становился умерщвлённый сын – жертва – растерзанный бог. Бог-вседержитель потребовал, чтобы принесли в жертву сына. Мальчик плакал от слабости из-за спёртого воздуха в груди и чем плачевнее делалось его состояние, тем сильнее звучали самые здравые голоса его мыслей и тем обманчивей представлялась ему действительность. Так он вообще перестал различать верх и низ, и теперь в смерти видел только единство двоякого – жизни и смерти. И здесь понятно стремленье природы помочь мальчику перешагнуть мыслью через невыносимое. Ведь законная надежда, за которую до конца цепляется жизнь, требовала разумного оправданья, и она находила его в дельте чувств. Правда, человечность выходила за пределы его жизни, надежда на то, что он не совсем погибнет, а будет вознесён из ямы, практически позволяла ему не считать себя мертвецом, а предполагать себя вечным жителем звёзд. О том, чтобы вернуться со звёздных скоплений Астерия назад в жизнь – предшествовавшую воскресению и вознесению – нечего было и думать: право небожителя им заслужено и нелепо было бы думать, что звезда может вернуться из вселенной, оттуда, куда она закатилась. Но представление о звезде – о восходе и о закате сына – включало в себя прежде всего представление о восходе, о новом сиянье и воскресении и поэтому надежда мальчика на жизнь получала оправдание и являлась верой. Его надежда не предполагала возврата из ямы к прошлому: все-таки в ней была победа над ямой! Конечно, он оказался за пределами жизни по древнему требованию и в пределах смерти: душа будет всё же, как некогда, принята солнцем. Мальчик откинулся назад, жрецы, стоявшие за ним, подхватили его. Он был мёртв. Из-за чрезмерного усилия рук, шнур подломил шею, и голова как-то неестественно свисала на бок, челюсть отвисла и вывалился язык – слюна стекала по нему.
– Не можешь ли ты впихнуть язык назад, – шептал Батбаал белёсому иерофанту.
Жрец Эбеса серьёзно отнёсся к этому делу небесному.
– Твоё святейшество пренебрегает языком бога Мелькарта? – и принялся за дело не задумываясь. – Горизонт Хора затемнён. ««Повелитель мира не ступил ещё на путь истины», – говорил жрец Эбеса, – но рано или поздно он найдёт его, а вместе с ним долгую и счастливую жизнь и царствование, исполненное славы».
Уста бога не подчинялись, они не смыкались, от чего язык вывалился вновь. Батбаал торопил. Всё же выход был найден – челюсть подвязали шнуром удушения. Была полночь, пришёл жрец-астролог с докладом о расположении небесных светил. Их благоприятность приближалась.
Весть об удушении царя-солнца молнией облетела весь край. Толпа взывала:
– О господин! О любимый! Ты уже уходишь от нас! На Запад! На Запад! В преисподнюю правоверных. Красная земля, которую ты возлюбил, стонет и плачет по тебе!
Ужасные вопли раздавались по всем аллеям, по всем рощам. Они докатывались до гор Священного хребта Леона. Между тем жрецы с молитвами усадили обнажённое тело задушенного мальчика в селлу. Над его головой продолжало веять опахало из перьев, у остальных в руках были кадильницы. Ханна, оставив пустой собственную селлу, величественно подошла к телу супруга и опустилась на колени у ног мужа.
– О муже мой! О сына мой! О возлюбленный мой! – кричала царица, искусно заливаясь слезами. – О возлюбленный, ты нашёл свой дом! Не покидай того места, где ты будешь пребывать!
Пели жрецы: