«Владычица звёзд» подошла к причалу. Наварх в благодарность за благополучное плавание, снова курил смолкой перед шатром. Это прибытие божеств оказалось связано с долгими утомительными хлопотами, какими может быть сопряжено завершение плавания. Богов охватила сумятица пристани, где теснилось множество судов, либо уже причаливших, либо ожидавших, когда освободится тумба, чтобы закинуть чал. «Владычицу звёзд» окружили мисты, они с криками протягивали руки к Богам и пытались обратить на себя внимание Величеств. Притихшие и оглушённые великой суматохой, Мелькарт и Аштарет сидели на тронах дожидаясь того мгновения, когда им позволят сойти на берег и направиться к храму Мота. Только после того, как чал был закинут, божеств повели, привлекая к ним величайшее внимание, сквозь толчею к капищу Смерти.
Какой поворот судьбы намечался, какая развязка! Представьте себе испуганно-недоверчивое ликование и коленопреклонённый восторг Мелькарта. Ему шёл четырнадцатый год и этот восторг приобретён был им у божественной супруги. В глазах мальчика она была девственница – Тиннит, которая по требованию ритуала родила сына вопреки всякой вероятности. И именно он, у ног её, назвал её неизменным именем праматери, глядя с благоговеньем на её бледнеющее лицо, казавшееся ему милей, чем на троне Объятий.
Но Ханна понимала, что происходит и от того должна была сохранять самообладанье, держать своё сердце обеими руками, чтобы оно не одичало, не вознегодовало. Она обязана была любить и чтить своего супруга, даже если он впредь будет в её глазах солнцем, и она будет глядеть на него сквозь воздух. Ведь и её тоже любят, сердце её полно нежности и приязни, но её чувства к мужу, которого она родила, были настолько двойственны, что телу дурно, а душа сама была не своя.
Мальчик размышлял, моргая красноватыми глазами и покусывал нижнюю губу. В этот-то час и началось. Здесь-то и подготовился в живом сердце Мелькарта тот известный горячий поступок, который был им позднее совершён ради солнца и явился началом конца его общественного первородства. Тут-то и зародилось в его сердце ненависть к жизни, что находилась в зародыше, и которой суждено было взойти несказанной болью для мальчика у тоффета Астерия. Неужели так должно было непременно случиться? Неужели в племени древних не могла царить безмятежность и невозможен был иной ход событий, спокойный, ровный, согласный? Увы, если должно было случиться то, что случилось, то этот факт, тот, что случился, является и доказательством того, что случиться это должно было. Происходящее в пурпурном мире величественно, но нельзя предпочесть, чтобы ничего без Судьбы не происходило, мы не вправе исключить «страсти», которые всё и вершили, ибо без «страсти» не происходит вообще ничего.
А сколько беспокойств поднял этот текущий последний час. Мелькарт стал, как бы более священен: такое отношение к нему, конечно все разделяли. С ним говорили не иначе, как слащаво-жалостливым голосом, оглаживая руками окружающий его воздух. Оставалось только устилать ему путь миртовыми ветками, чтобы ноги его касались вечнозелёного растения «Не-тронь-меня». Мелькарт, бледно улыбаясь, терпеливо сносил такое ухаживанье, принимал его из себялюбия и ради плода Аштарет, которым он был благословен – во имя первородного и настоящего сына. Это уже было благословенное смиренье.
И вот он приказал отвести себя к Астерию, миртового храма Мильк-Аштарт при святилище Мота. Внешне мальчик оставался верен своим убежденьям и в глубине души он ждал собственного вознесения с не меньшим любопытством, чем его физические родственники, и, более чем кто бы то ни было, боялся какого-либо упущенья.
По вымощенной камнем дороге несли носилки-кресло, на котором сидел царь-солнце. Несли бережно, чтобы не оступиться и не тряхнуть Мощь, которую народ собирался принести в жертву. Глядя на иерофантид Луны и корибантов Баала, которые задумчиво ожидали рассказа о том, что произойдёт с Мощью на территории лабиринта, Мелькарт сказал им:
– Зовите меня просто Мелькарт! – сказал он кротко. – Меня назвали, правда, Мильтиадом, чтобы Мелькарт был ко мне милостив, но я теперь сам Мелькарт и готов принести жертву ввиду ваших нужд, а потому, обращаясь ко мне, говорите просто-напросто «милость», такое обращение теперь мне к лицу.
Мальчик сидел на носилках в белом, полотняном платье и островерхом колпаке, тоже полотняном: стройный, худощавый и с опьянёнными глазами.