– Я трезв, как прозрачная вода, – продолжал он говорить – Я могу ходить нагим, как бог, как принято было когда-то. Теперь же бог стоит перед вами в белом полотне, и это мне нравится, потому что оно так же чисто и трезво, а значит схоже с моей душой. И я рад видеть рядом жрецов – заклинателей, которые правят службу вокруг моего Величества в красных одеждах, запугивая пышностью заклинаний чуждых Богов. Эти жрецы нужны и полезны и не даром едят хлеб. Эти же слова я обращаю к жрецам омовенья и умащения, к жрецам Эбеса, к жрецам плакальщикам и к тем жрецам, чью мужественность Аштарет превратила в женственность путём оскопления, о как это священно. Вы не вызываете во мне ни малейшей зависти, настолько доволен я своим уделом!
Слова жрецов-заклинателей были многозначны, звучали они одновременно и утешительно, и угрожающе, хотя и невнятны, как бы не разжимая губ. «Зловредный филин и зловредная сова, долой ступайте: зловредное старение от солнца прочь, заклинаем ночным и дневным небом, заклинаем землёй». Вот каковы были бормотанья. Услышать мальчику это было важно потому, что относилось это к царице и к её ребёнку, и позволяло распорядиться судьбой по своему усмотрению. Последнее означало, что рок не предопределён, что человеку прагматику дано влиять на рок. Но в таком случае будущее находится не вне человека, а внутри его, и как же оно могло тогда поддаться прочтению? А если не произносить заклинаний, как тогда ухитрится Судьба сохранить верность доброму своему предназначению и оставить мальчику имя – Мелькарт. Тогда, наперекор предначертанному магом, восторжествовало бы зло. А как иначе добиваться наперекор року торжества добра? Мелькарт теперь молчал, ему было нелегко. Подходил час, становившийся смертным его часом.
Всё шло правильно: мир вернулся к той же, что и год назад, точке круговорота и тысячи моргающих глаз, справляли праздник рождества и воздвиженья столпа Хора. Народ внимал учению о прекрасной фигуре – треугольнике, о природе владыки широкого Горизонта Хора. Мелькарт прошёл путь треугольного пространства учёного хорала Тота: то есть к большому, высившемуся на пересечении боковых сторон, обелиску, который ещё издали, затмевая золотым блеском жара ямы всё остальное, приветствовал царя-солнце бычьей своей головой. Жрец с обритой и выбеленной головой – крылатый проводник и косец – не давал носильщикам ни минуты роздыха.
Замыкался очередной круг и приближалось ещё одно повторенье. Вновь Мощь должна была стоять перед самым высоким. Следуя за мальчиком с волнением, а мы знаем, что было дальше, мы, дорогой читатель, не станем упрекать его за эту уверенность, а примем этот образ в наше воображение таким, каким он был и каким мы его уже знаем. Были избранники, которые из-за самоуничижительного смирения никак не могли принять своё избранничество и, доверяя своим чувствам, отвергали его со скорбью, более того, чувствовали себя даже несколько приниженными таким навязываемым доверием, если в конце концов всё же, таким образом, возвышались. И были другие, для которых на свете не было ничего более естественного, чем их избранность, – такие сознательные любимцы бога – они своему возвышению и успеху не удивлялись. Мильтиад принадлежал ко второму роду избранников, верящих в свой дар Мощи.
Небо было прекрасно. Широкий венец окружал Луну: свет Тиннит Украшения Ночи, при всей своей мягкости, был так силён, что глядеть на луну было почти больно. Щедрым посевом Астерия рассыпались по ясному небосводу звёзды, и они роились коллегиями мерцающих скоплений. Ярко, живым голубоватым огнём, лучистым самоцветом, сверкал на юго-западе Сириус, составлявший одну фигуру с Прокионом Малого Пса, находившимся несколько южнее и выше. Звезда-царь Астерий, который взошёл вскоре после захода Солнца и собирался светить всю ночь, мог бы сравниться с Сириусом в великолепии, если бы его блеска не затмевала Тиннит. Неподалёку от зенита, чуть юго-восточнее, горел красный Марс, но Сатурн, любящий постоянство и справедливость, поднялся над горизонтом раньше, чем он, и блистал южнее, в полуденном круге. Клонясь к западу, тоже красной звездой, красовался знакомыми глазу очертаньями Орион, препоясанный и вооружённый ловец. Там же, только южнее, парил Голубь. Регул в созвездии Льва, образа Мота, посылал привет из зенита, к которому готовилась подняться воловья упряжка Колесницы тогда, как жёлто-красный Арктур Волопаса стоял ещё низко на северо-востоке, а жёлтое светило Козы с созвездием Возничего село уже в вечерне-полуночной стороне. Но ярче всех предвестников и всей рати звёздной была Аштарт – мать и супруга – появившаяся низко на западе. Владычицы звёзд серебрилась, испускала лучи, сверкала вспышками, а продолговатое пламя, подобное острию копья устремлялось из неё вверх.