После наказания Алонзо стал едва ли не заботлив, весьма добр и отталкивающе, приторно ласков. Ичивари смотрел на него с немалым интересом. И учился. Темным ликом асхи махиги ошибочно полагали его гнев, сравнимый с гневом ариха - штормы, жестокие бури, приходящие с запада, способные повалить даже древних старейшин из породы секвой. Но такая буря - скорее разгул асари. Подлинная тьма асхи иная и куда более страшная, решил для себя Ичивари. Она - безразличие, холодность к чужим бедам, неразборчивость в средствах при достижении цели. Глядя на Алонзо и вспоминая рассказ Шеулы о том, прежнем, менторе и его слугах, Ичивари все более укреплялся во мнении: болезнь рода людей моря тяжела и, может статься, неизлечима. Они не взращивают полноту душ у своих детей. Не ходят на большие охоты в зиму, за перевал. Не учатся стоять друг за друга, не слушают вой голодной стаи и не ощущают себя у костра - общностью людей, не наделенных от рождения шкурой с мехом, клыками и копытами, но выживающих вопреки врожденной слабости. Махиги обретают свою подлинную силу, помогая друг другу, защищая спину соплеменника и делясь пищей... Люди моря едва ли вели бы себя так же. Скорее они способны отнимать кусок у слабых и гнать от костра лишних. А потом просить о прощении и свете у своего Дарующего, истерзанного и отравленного тьмой их душ, уже давно отказавшегося отвечать. А может, наоборот, упрямо отвечающего - но никому не нужного со своими увещеваниями и даже чудесами... Ведь есть ментор, и его слово и дело признаются прямым продолжением воли божества.
- Сегодня мы поговорим о первой войне, - сообщил оптио за очередным завтраком. - дед Магур наверняка обсуждал с тобой ваши ошибки в тактике. Это весьма интересно.
- Два дня на палубе.
- Что?
- С тобой нельзя общаться так, как с толковым махигом, - пожал плечами Ичивари, доедая последний кусок рыбы и бесцеремонно двигая к себе тарелку Алонзо. - Ты хочешь тактику? Я много помню и расскажу, но сначала получу награду. Я больше не верю в обещания. Два дня на палубе, это первое условие. Второе. Ты отцепишь ядро и во второй день я буду лазать по мачте и смотреть, как работают с парусами. Третье...
- Ты так-то не наглей, - удивился Алонзо. - Я еще и первого не принял.
- Тогда я пошел в трюм. Пять дней спать в тишине, не видеть твою рожу - это тоже неплохо. У-учи, лито Алонзо, не пробуй меня заморозить взглядом. Треть времени ты истратил, а пользы чуть... Кому из нас нужна моя разговорчивость? И моя плохая память, вот еще что важно... Ты позволил нам утеплить стены домов. Но, если мне вздумается как следует напрячь память: не ты ли рассказал Магуру о том, как изготовить длинный ствол для дальнобойного ружья? И кто сообщил в подробностях, из чего следует производить порох?
- Замолчи! - в голосе оптио проскользнула тень раздражения, кожа чуть заметно побледнела. - Ты не умеешь лгать и не сможешь оклеветать меня, это позор по вашему закону леса.
- Может, я приму веру в Дарующего? - прищурился Ичивари, очистив вторую тарелку. - Сразу почувствую свет в душе и прилив новых сил. Память моя окрепнет, ненависть к еретикам станет велика. Ты еретик, Алонзо. Ты ходил в долину Плачущих ив и смотрел на закат, ты слушал песни самаат и даже рассказал нам о пушках... Я припоминаю: у нас есть штук пять. Это великая тайна.
- Ты гнусный дикарь, - прошипел Алонзо. - Тебе никто не поверит. Я единственная твоя надежда выжить и сохранить статус посла.
- Два дня на палубе, - вернулся к торгу Ичивари. - Изучение работы с парусами. И третье. Я устал от безделья, я желаю хоть с кем-то побороться, что ли... или поплавать в море. Еще день.
- Три дня, - нехотя выдавил оптио. - И все три ты проведешь в работе с парусами и ремонте мачты, буря повредила одну, и крепкие руки очень нужны, боцман даже спрашивал о тебе... Полагаю, после этого борьба не потребуется. Но затем ты расскажешь все, что слышал от деда и отца.
- На пять дней рассказов точно хватит, без трепа, - заверил Ичивари.
- Лучше бы я забрал Гуха и не затевал твоего похищения, - нехотя признал оптио. - Он бы принял веру и относился ко мне с уважением. Такой вежливый тихий мальчик... был.
- Он бы не пережил твоего предательства, - стараясь говорить спокойно, ответил Ичивари. - Он бы убил себя, осознав, что бледный, которого он звал учителем и иногда дедом, всего лишь мертвая гнилая коряга на дне самого затхлого болота. Он верил в тебя. И если бы ты хоть немного сохранил в себе от настоящей души, ты бы не спал ночами, опасаясь увидеть его тень во сне. Он бы явился тебе во сне и сказал: 'Я прощаю тебя, учитель'. Ты ведь веришь в прощение?
- Иди, - едва слышно молвил оптио. - Я распоряжусь, чтобы тебе доверили самую тяжелую работу, обычно уделяемую двоим или троим. И четыре часа на сон, не более. Хотел палубу, будет тебе палуба. Досыта. Учти: боцман имеет право бить всех, кто ему подчинен. Тебя тоже.
