Махиг за кустом сбросил и штаны, остался в одной набедренной повязке - и заскользил вдоль реки, радуясь праву и возможности быть собой, человеком леса и даже дикарем. Поглядев на то, что бледные называют цивилизацией, он уже не находил ничего зазорного и обидного в таком определении. Да, он дикий, он любому лесу - не чужой, и потому ни один бледный тут ему не соперник... Ичивари задумчиво шевельнул бровью: а ведь точно: не один тут бледный поблизости. На дальнем берегу реки у каменной дороги - целая шайка лихих людей. Переплыв неширокий поток, махиг выбрался на склон и стал учитывать разбойников. Трое у дороги с одной стороны, столько же с другой, еще двое на дереве, с луками, и дальше трое, у всех пистоли. В лощине переступают кони, с ними оставлен слуга. Махиг недоуменно оглянулся на реку. Идти назад? Так ведь долго в засаде этим людям, мало знакомым с лесом, не просидеть. Те, кого ждут, вот-вот появятся.
Еще в городе Ичивари пообещал себе не лезть более в дела бледных, слишком чужие и непонятные, почти всегда похожие на ловушки и обманки. Но речь идет о жизни и смерти. Отворачиваться тоже никак не получится.
Покосившись в сторону обладателей пистолей, махиг осторожно попросил асхи о малой помощи. Порох на полке часто отсыревает, так что осечка - дело случая... почти. Туман у реки вроде стал попрохладнее. Ичивари вплотную подобрался к затаившимся противникам у самой обочины. Замер, слился с ночью и превратился в слух. Над бледными роилась мошкара, и эту особенность людей моря махиги заметили давно: чужих лесу почему-то жестоко жалят. Лишенные полноты правой души возвращаются с самой безобидной малой прогулки опухшими и больными, они опасаются змей и - вот ведь странно - змеи таких ощущают, злятся и норовят укусить. Люди в засаде шипели, вздыхали, иногда звучно шлепали себя по щекам и рукам. То есть ловили людей своего же круга - слепых и глухих в лесу. Прошел час, Ичивари почти решил для себя, что ожидание затянулось и угрозы для припозднившихся путников нет. Все бледные знают дурную славу леса, если даже Лауре она известна. Не поехали на ночь глядя, вот и все...
Стук подкованных копыт донесся издали, вспугнул и прогнал размышления. Скоро шум разобрали и разбойники, зашевелились, проверяя последний раз оружие и убеждаясь, что никто не спит, даже пошептались, окликая друг друга. И затихли. Звук копыт приближался, дополняемый перестуком колес. Первым показался верховой. Он скакал ровной рысью и вез довольно яркий фонарь, словно издеваясь над самим собой и намеренно себя же ослепляя. Как можно увидеть врага, если ты сам на свету и видишь лишь то, что попало в его тесный круг? Отставая от передового метров на десять, ехали еще двое, при саблях и пистолях. В десяти метрах за ними - еще двое. Махиг недоуменно пожал плечами: при таком соотношении людей он бы не счел успех засады очевидным... Не удивительно, что притаившиеся не шумят и просто пропускают всадников! Вот и карета. Запряжена четверкой коней! Ичивари сразу догадался - именно эту красивую повозку и назвала новым словом Лаура. То есть в книгах оно встречалось, но в памяти тогда не осело, слишком бесполезное, малопонятное.
Когда карета въехала на мост, обладатели пистолей попытались выстрелить, то есть щелкнули курками почти разом - три осечки... лучники спустили тетивы чуть позже, карета уже миновала мост и кони двигались мимо засады, обе стрелы впились в шеи передовой пары лошадей, те захрипели, спотыкаясь и путаясь в упряжи. Взревел в голос рослый разбойник у самой обочины, поднимаясь и шагая к карете, последний раз скрипнувшей колесами и замершей. Еще двое поймали под уздцы выживших коней. А охрана... Ичивари зло оскалился: всегда у бледных двойное дно, ну всегда! Охраники - и верховой с фонарем, и следующие за ним попарно четверо - продолжили скакать, даже не обернувшись. Еще два верховых двигались за каретой, они резко осадили коней у моста, развернули - и удалились туда, откуда недавно явились... Стоящий у самой кареты человек звонко и демонстративно хлопнул в ладоши раз, еще и еще.
- Господа, нас не обманули, славно! Простая добыча, зато сколь занятная! - Он подошел к дверце, почти скрывшись из поля зрения махига за каретой, хлопнул по ее стенке и хозяйски потянулся открыть. - Когда я жил в столице, эта сакрийская бледа была горда и не приняла мои ухаживания. Напрасно.
