Лаура сплюнула золото в ладошку, попробовала на зуб, словно пытаясь позавтракать металлом. Подмигнула и перепрятала ценность за другую щеку. Вздохнула, мечтательно глянула вверх. Растопырила грязные пальцы и постучала по мизинцу.
- Я шить умею, двадцать малых серебрушек отдам, в гильдию вступлю. - Арпа постучала по безымянному пальцу, заулыбалась. - Дом куплю. Ма-аленький, совсем старый, зато мой будет! Еще двадцать серебрушек. Телку сторгую за десять, птицу за пять медяков, корм, все прочее... - девочка завизжала от восторга, уже не в силах его скрыть, стукнула себя в грудь и упала, забила пятками по траве. - Дом! Скотина! Гильдия! Я буду такая богатая! И все свое! Никто меня не пнет, а если плюнут, я их на порог не пущу! Я... Да я...
Она выдохнула, махнула рукой и покосилась на Ичивари, тихо ожидающего продолжения. Покрутила у виска пальцем и безнадежно усмехнулась.
- Я понял, кругдяш можно выгодно обменять, - сделал верный вывод Ичивари. - Хорошо, бери. Мне все равно вряд ли нужны дом, телка и гильдия.
- Тёлок я близко не подпущу, - зло прищурилась арпа. Склонила голову и задала совсем странный вопрос: - А ты пьешь?
- Как все... - Ичивари увидел знакомый по каравелле жест - так обозначали пристрастие к 'живой воде', и решительно замотал головой. - Нет! Нет, такое пить мне совсем нельзя, никогда. Пошли, уже ворота открыты. Лаура, в этом городе есть университет?
Девочка бросила махигу его рубаху, дождалась, пока вещь будет надета, расправила складочки и сама затянула пояс, подергала, посопела, глянула снизу вверх на махига, вздохнула, смачно и многозначительно облизывая губы - и пошла к дороге.
- Ты молчи больше, ны? Не хороши твои слова, каждому про гнилую тыкву не втолкуешь. Медяки дай сюда.
Лаура хозяйски схватила запрошенное, вцепилась в пояс и потащила рослого спутника к воротам, только что не пританцовывая - быстро и весело. Ичивари подумал: наверное, она отдохнула, отоспалась и потому сегодня ведет себя лучше, чем вчера. Или это - временно? Ворота приближались с каждым шагом, стены словно росли ввысь и становились все величественнее... И грязнее. Махиг страдальчески сморщился, прощая городу копоть, трещины на камнях, щербатую кладку, давно не знавшую ремонта. Гнилые доски крыши галереи над стеной. Опухшую морду охранника, ржавчину на его странной рубашке, кожаной с нашитыми тут и там старыми железками. Плесень на камнях у рва, мерзостный запах мертвой гнилой воды...
Прощать городу его несовершанство становилось все труднее. Но Ичивари старался. Ведь это не самый лучший город, Лаура предупреждала. Миновав ворота, махиг задохнулся и ненадолго замер. Ветерок, лениво гнавший туман к воротам, вместе с сыростью нес и свежий воздух. Тут, за стеной, свежесть вмиг сгинула, зато сырость - осталась. Пахла она столь мерзостно, что предположить источник вони махиг даже не рискнул. Кто-то в городе умер. Не один... Прочие же тяжело болеют. Он читал воспоминания бледных - это называется мор. Правда, обычно в больные города не впускают...
- Лаура, - кое-как справляясь с собой, сдавленно буркнул Ичивари. - Здесь болеют?
- Не-а, просто город, - пожала плечами арпа. - Идем. Я тут была два раза, когда мой... не важно, в общем, была. Тебе не понравится, я так и знала. Мы быстро топаем до площади, там поглазеем на карету, вдруг имеется? И в западные ворота - шасть!
- Во-во, шасть, - угрюмо согласился Ичивари.
- До заката, - строго уточнила арпа. - Ночевать тут хлафски дорого. И жрать тоже.
Махиг кивнул и более не затевал разговоров. Есть сейчас он не мог, сама мысль о пище вызывала тошноту. Начисто пропало желание рассматривать дома и вымерять ширину улиц. Это был неправильный город, такой, который нельзя повторять дома. Почему бледные, доверяя свою память бумаге, не написали честно: города есть зло! Нельзя жить в замшелых гнилых стенах и не болеть. Душа тут сворачивается и гаснет, нет возможности позвать асхи и хуже того, неявленное беспокить - Ичивари признался себе без стыда - страшно! Потому что есть ощущение, что дух воды или мертв, или обходит стороной рукотворное каменное кольцо зловония. Обтекает, исключая его из живого мира, отрицая целиком, с домами, шумом, яркими красками, с толпящимися людьми, создающими суету, толчею, лихорадочное подобие жизни. Мимо ног протерлась тощая собака, глянула грустными гниющими глазами и, поджав хвост, заковыляла прочь, поскуливая. Задрала лапу и намочила угол... Ичивари поморщился, заподозрив, что мостовую жители не моют никогда. По крайней мере они точно не прочищают желоб с краю, у стены.
