По телу, вместе с кровью от ран, потекло торжество. Вторая часть, вторая история готовила всю свою злобу. То, что Тласолтеотль накопила в себе за десятилетия одиночества; то, что вызревало во мне с самого рождения, вытекало в клинок, обещая каждому существу: «Я заставлю тебя наслаждаться смертью». Эйфория и экстаз слились в моем клинке, накормив злость и ненависть. И все, что мне оставалось — лишь опустить лезвие.
Первая нота…
… это громкий звон ломающегося клинка.
Вторая нота…
… это тихий перелив перетирающегося в порошок металла.
Третья нота…
… это легкое жужжание пыли, проникающей в каждое тело.
Четвертая нота…
… это тяжелый крик.
Крик смерти.
Все вокруг меня взорвалось кровью. Мелкие тела слились с большими, серые с черными. Шерсть свалялась в сплошной комок, внутренности связались в узел, хвосты расплавились и слились воедино, глаза разрослись по кровавой массе, будто цветы ромашки среди алых роз.
Я соединил каждую жизнь, чтобы подарить ей единую смерть. Так Бог дал мошке крылья, чтобы та погибла в пламени свечи.
Комок тел извивался на земле передо мной.
Яйцо, внутри которого нежная и сочная добыча.
Медленно засовывая руку в него, я вскоре нахожу то, что мне нужно.
Нам нужно.
Скользкий червь, покрасневший от крови, почерневший от зла, налитый белоснежным цветом божественной милости. Он обвивает мое предплечье, он чувствует, что нужно делать. Его мелкая голова пытается проскользнуть в мою руку, но я с улыбкой перехватываю ее прежде, чем та успевает выполнить свое предназначение.
Ведь мне не нужны такие грязные души.
Его плоть чавкает в моем кулаке, червь извивается, источая смрад злобы. Внутренности стекают по моим пальцам, осушая и умертвляя землю под моими ногами. Сухая и опустошенная оболочка остается в кулаке, и только самая кроха чертовой души сохраняется в голове червя, между его глаз. Я смеюсь. Они наполнены трепетным ужасом.
Он понял, для чего все это.
Сталь стала собираться воедино. Тласолтеотль насытилась кровью и смертью, и теперь возвращалась ко мне. Она медленно заполняла тело червя, пробуя его кожу на вкус. Жвала грязного существа истерично трепетали, содрогаясь от боли, которой Тласолтеотль выжигала тело чертовой души. Еще немного — и все кончено.
А я держу рукоять, искусно разукрашенную богиней.
Мертвые глаза червя, чья голова стала навершием эфеса, подернулись предсмертной дымкой боли; жвала навеки замерли, так и не исполнив свое желание вгрызться в мясо. Упругое тело затвердело словно камень, превратившись в рукоять. Я опустил меч и выдохнул.
— Спасибо, инквизитор. Я рада, что выбрала тебя.
— Ну, зубастый? Идем дальше? — улыбнулся я Акуле, закидывая клинок на плечо.
Спутник кивнул, слегка неуверенно, но все же соглашаясь с моим решением. Напоследок я глянул на выход из пещеры. Мне было интересно, что поранило мою руку, когда я выбирался.
В стеблях, которыми зарос проход, висели крысиные тела. Их глаза бешено вращались, а резцы нервно щелкали, желая вновь почувствовать вкус крови…
После стычки с чертом Акула не сказал ни слова. На редкие мои вопросы отвечал лишь кивком головы, не отводя угрюмого взгляда от дороги. Я его не винил, к тому же, крысы порядочно искусали меня, так что я и сам был не в настроении разговаривать. Все тело болело, хоть раны потихоньку заживали. Конечно, это происходило не так быстро, как поначалу, но меня это не волновало.
Дорога до Альтстона была не такой уж и короткой. Но еще длиннее она казалась из-за безлюдного леса и молчаливого спутника. Постоянная ходьба утомляла, поэтому к вечеру мы падали у разведенного костра и отдыхали. Акула, как и раньше, сторожил сквозь сон. Только вот если раньше он был чутким, то сейчас… Мне казалось, что зубастого что-то беспокоит в самом себе, и поэтому спит он крепче обычного, а просыпается с неохотой. Его движения стали неуверенными, а взгляд немного потух. Но сделать с этим что-либо я не мог. «Обычная хандра, такое бывает во время утомительных переходов», — утешал себя я. Но перемены в моем спутнике были разительными. И я подозревал, что дело в той стычке с крысами, хотя и не мог понять, что именно терзает Акулу.
Тласолтеотль, принявшая облик меча, чтобы быть моей спутницей, тоже молчала. А может, ветер заглушал тихий звон меча, который помог мне тогда в пещере. Иногда, перед отдыхом сидя у костра и рассматривая изящную рукоять своего меча, я замечал в глазах уже мертвого червя какие-то странные блики. Может, игра костра… а может, Тласолтеотль забавлялась с душой черта. Довольно странно, что у его сущности такая странная оболочка. Я вспоминал, как поглощал личность пастора в той деревне с тварями. Его душа выглядела как серебряная нить, настолько тонкая, что ее легко было бы потерять где угодно. А черт внутри выглядел как грязный трупоед, рожденный, чтобы паразитировать на мертвой плоти. Возможно, это было недалеко от истины. Или же я склонен так считать.
