Очень скоро Ирена поняла, что хозяйка ее – самая настоящая ведьма, а то и кто похуже – и даже вероятнее всего, что похуже. Выяснилось все это постепенно: немного освоившись, Ирена решила, что раз уж все так обернулось, надо установить с севардкой дружеские отношения, и при первом удобном случае деликатно поинтересовалась у ней, что стало с ейным хахалем, с которым она бежала из монастыря, неужто он ее бросил? Та сначала лишь молча посмотрела ей в глаза, ледяным таким взглядом, от которого у человека в кишках насмерть замерзали глисты, а потом приказала идти готовить ужин.
Пришлось так и поступить, но позже Ирена выведала у поварихи, что за полюбовника того танна – заешь ее вошь – Далия собиралась выйти замуж, но за несколько дней до свадьбы у жениха с дружками в каком-то кабаке вышла драка – поговаривали, с кем-то из дружков принца, – в общем, там его и прикончили. Пришлось хозяйке возвращаться к тетке. Та хотела было ее обратно в монастырь отправить, но передумала – скорее всего пожалела денег на содержание, старая скряга. Через год объявился у нее еще один жених, однако до свадьбы тоже не дожил – утонул, хоть плавать умел прекрасно, но затянуло его в какой-то водоворот на реке. Когда Ирена появилась в доме, хозяйка была помолвлена в третий раз – с хозяином мануфактуры, который, в отличие от своих предшественников (как глумливо фыркала грымза) был не благородного сословия, не молод и не красив, слыл среди мастеровых настоящим кровопийцей, а уж вел себя так гнусно, что даже привычную к подобным типам Ирену от него с души воротило, а уж хозяйку наверняка и подавно. Та, однако, виду не подавала, и казалась всем довольной. Незадолго до свадьбы мануфактурщик сильно простудился, слег, и по всем признакам готовился отправиться прямиком на тот свет, как повелось среди хозяйкиных женихов, однако догадался (а может надоумил его кто) отменить женитьбу. После чего упырь живо пошел на поправку, и с тех пор, говорят, каждое воскресенье ходит в храм и жертвует громадные деньжищи богадельням и сиротским приютам. Хозяйка, явно рассчитывавшая его уморить, как и прочих, немного опечалилась такому удару судьбы, но сильно горевать не стала. Видать, рассудила, что хватит еще дураков на ее долю.
В том, что женихи помирали от злых чар, Ирена не сомневалась, хотя дура-повариха, которая, как и прочие слуги, души не чаяла в севардке, утверждала, что несчастья ее – кара небесная за грехи родительские, за то, что оба они отреклись от Создателя – жрец, когда нарушил свои обеты, а мать – когда надумала родиться в проклятом народе. Ладно бы она (мамаша эта) была она обычной бродячей севардкой, что на рынках честных людей облапошивают, или хотя бы из оседлых кровопийц-ростовщиков, так нет, она принадлежала к самой богомерзкой части этого богопротивного племени, к маранам – чернокнижникам и колдунам, которые заключили союз сама-понимаешь-с-кем (тут повариха всегда осеняла себя священным знаком), и были прокляты за это навечно.
Грымза-тетка каждый день костерила эту маранку на чем свет стоит. Мол проклятущая ведьма погубила ее брата, сначала в фигуральном смысле, то есть лишив его сана, а потом и в прямом. Старуха предавалась поношению покойной невестки с неукротимым пылом. Обыкновенно ее излияния имели место, когда хозяйка не могла их слышать, что со стороны грымзы было весьма предусмотрительно. Однако случались и промашки. Однажды Ирена стала свидетельницей, как она забылась и обругала хозяйкину матушку во время ужина, глядя той прямо в глаза (хозяйке, не матушке). Что потом началось, священная задница! Мегеру прошиб пот, она побелела, затряслась, схватилась за сердце, стала хватать ртом воздух и захрипела, мол, спасите, помогите, демоны пришли за ней. Хозяйка же преспокойно позвонила в колокольчик, приказала слугам позвать доктора и как ни в чем не бывало отправилась к себе в комнату.
