…В монастыре вставали в пять утра, ложились в десять, а почти все свободное от занятий время, то есть примерно десять часов, молились и работали: ткали и вышивали гобелены для королевских мануфактур и ухаживали за больными в госпитале. Обескураженная Далия подумала, что для девиц из знатных семейств подобный распорядок был немного слишком суров, однако через некоторое время обнаружила, что единственной знатной (и то с натяжкой) девицей была она сама. Остальные девушки были дочерями чиновников и торговцев, изредка обедневших сеуринов. Преподавали, в основном, богословие и домоводство, среди предметов также в умеренном количестве присутствовали основы медицины, математика, история, литература и геральдика. Правда, в монастыре находилась огромная библиотека, но ходить в нее не разрешалось, кроме того, для чтения практически не оставалось свободного времени. Далия, довольно быстро снискавшая у сестер любовь благодаря скромности, послушанию, рвению к учебе и беспримерному благочестию, смогла получить у настоятельницы право на доступ в библиотеку (исключительно для чтения священных книг) и освобождение от работы на целых полтора часа. Попав в библиотеку, она совершенно безбожно отрезала обложки божественных книг и вкладывала в них романы или труды по интересовавшим ее темам. Книги эти она везде носила с собой и читала в любую свободную минуту, вызывая умиление сестер.
Поначалу Далия была счастлива, что у нее есть хоть какое-то постоянное пристанище, однако кК концу третьего года своего пребывания в этом богоугодном месте честная жизнь, исполненная труда, молитв и чтения, порядком утомила ее, и она бежала с молодым сеурином, встреченным ею однажды во время похода в аптеку за лекарствами для больных. Он снял для нее две комнаты в премилом квартале и несколько коротких недель, предшествовавших их так и не состоявшейся свадьбе, были самыми счастливыми за последние пять лет. После его гибели ей пришлось вернуться к тетке, которая была рада видеть ее еще меньше, чем в первый раз, если это вообще возможно…
Новая пьеса Савена шла в театре Сирокко уже больше недели, а народ по-прежнему набивался битком в зрительный зал. Очередь из желавших приобщиться к высокому – ведь пьеса повествовала о страданиях пророчицы Лаэрты, заточенной тираном Феламисом – а заодно и поглазеть на прекрасную Аделлу Марни в одной сорочке (гораздо более тонкой и прозрачной, чем холщовые рубахи пророчицы) растянулась до самого Старого моста.
Для зрителей из благородных сословий существовали отдельный вход с боковой стороны театра, поэтому Далия смогла практически без затруднений попасть внутрь, заняв свое место на балкончике. С пятнадцатиминутным опозданием занавес раздвинулся, и публика начала бешено рукоплескать. Танцоры, чье выступление заполняло интермедию, инстинктивным движением отпрянули вглубь сцены. Дело в том, что моренские театралы были весьма неистовы как в выражении своего восторга, так и негодования, а негодование у них могла вызвать любая безделица: от чересчур выспренного слога до недостаточно изящных движений танцоров. Порой казалось, что зрители предпочитают плохие спектакли хорошим, потому что хорошие приходилось молча смотреть, время от времени хлопая и крича браво, а плохие позволяли публике топать ногами, свистеть, звенеть ключами и шпагами и драть глотку в свое удовольствие, улюлюкая и крича «показывайте это дерьмо лигорийцам!», в общем, как следует повеселиться.
К большому счастью для автора и актеров, спектакль был хорош. Аделла Марни в рубашке стоимостью увесистого серебряного блюда, тоже была чудо как хороша – Далия была вынуждена признать это. После пролетевшего незаметно спектакля к ней подошел один из служителей, чтобы проводить ее за кулисы к главной комедиантке – пару дней назад Далия отправила ей записку с просьбой о встрече.
Когда она вошла в комнату, Аделла была уже вполне одета.
– Проходите, дорогая, садитесь, – произнесла дива низким чувственным голосом, – простите, здесь такой беспорядок.
Далия смотрела на молодую женщину, свою ровесницу, очень хорошо сложенную, с довольно пышными формами, с огромными бархатными черными глазами, чувственным ртом и гривой темных вьющихся волос, и в очередной раз за прошедший вечер с изумлением задавалась вопросом, как кому-то пришло в голову, что из этой прирожденной соблазнительницы может получиться монахиня.
– Позвольте вам сказать, что это был прекрасный спектакль, и я до сих пор нахожусь под впечатлением от вашей прекрасной игры. – Далия, наконец, прервала молчание, начавшее беспокоить комедиантку. Та с видимым облегчением поблагодарила ее и, после длительного обмена любезностями и обсуждения пьесы, отчаявшись услышать о цели визита гостьи, спросила сама:
– Вы, наверное, пришли поговорить со мной о его высочестве?
– Почему вы так решили? – улыбаясь, спросила Далия.
Актриса в растерянности захлопала глазами.
