Им оказалась восходящая звезда, не так давно осветившая небосклон брельского двора, Ива Нелу. Здесь соперники столкнулись с новой сложностью – практически постоянным присутствием подле звезды ее мужа, который был еще менее приветлив, чем Меченый, но не отличался его терпимостью. В отсутствие мужа красавица либо сидела дома и никого не принимала, либо позировала Виотти в присутствии следившей за ней злобной старухи, нанятой им в компаньонки для жены. (Вероятно, Нелу бы и на таких условиях не дал бы своего согласия, будь хоть трижды Виотти гением, однако король без обиняков заявил, что если величайший художник своего времени, которого он три года заманивал в Брелу, желает запечатлеть на своей картине танну Иву, то она должна там оказаться, и попытки лишить страну шедевра будут расценены как государственная измена). В общем, ухаживать в таких условиях было совершенно невозможно, и соблазнители отступились, тем более что Кармеж самолично передал им совет короля перестать тревожить покой первого министра и отстать от его жены.
Другие дамы и девицы казались им то недостаточно красивыми, то слишком пресными, то чересчур недосягаемыми, то излишне доступными, и немного помыкавшись, горе-соперники вернулись к танне Эртега. Вряд ли они рассчитывали на какой-то шанс, ведь даже самые ненаблюдательные заметили слабость танны к особам королевской крови (что та немедленно продемонстрировала, бросив обжигающий взгляд на в очередной раз обернувшегося королевского бастарда), однако же, вероятно, они рассудили, что, по крайней мере, с ней не скучно.
Спектакль подошел к концу, доказав справедливость высказывания древнего философа о том, что любое страдание временно, счастливые зрители разразились бурными овациями, и стали расходиться. Сеу Алфей Кармеж подошел к танне Эртега и ее свите, поклонился и произнес:
– Его величество желает побеседовать с вами, танна Эртега. Извольте следовать за мной.
Кабинет короля располагался рядом с его покоями в северном крыле дворца. Пройдя через зеркальный коридор, переливавшийся золотом отделки и светом свечей, Далия вслед за таном Кармежем остановилась перед резной дверью из красного дерева, обрамленной двумя гвардейцами, которых нетрудно было принять за раскрашенные статуи. При их приближении одна из статуй ожила и зайдя внутрь, отчеканила ее имя. Оказавшийся в приемной секретарь повторил процедуру.
Она прошла в комнату, обитую вишневого цвета шелком. Стены были увешаны картами и рукописями. За столом, по краям которого аккуратными стопками были разложены книги, сидел король. При ее появлении он встал и радушно поприветствовал ее, указав на стул.
– Рад вас видеть, дорогая танна Эртега. Располагайтесь.
Приветливая улыбка его мало сочеталась с пронзительным взглядом темных глаз и казалась чужеродной на его властном холодном лице с острыми чертами и ястребиным профилем. Обычно в присутствии короля Эрнотона людям меньше всего хотелось расположиться с удобствами и расслабиться, в подавляющем большинстве своем они ощущали настоятельную потребность вытянуться по струнке и начать бодро докладывать. Далия не была исключением. Сделав реверанс, она присела на стул и постаралась принять непринужденную позу.
– Я решил немного освежить свои знания истории, в частности, относительно реформ разных королей. Дело весьма трудоемкое: приходится продираться через такие дебри, – он с добродушной усмешкой приподнял увесистый том. – И вы знаете, через каждые несколько страниц встречается фамилия Эртега. Все-таки замечательная семья, очень энергичная. И вездесущая.
Последние слова он произнес, глядя на нее в упор, тоном, в котором осталось довольно мало добродушия. Далия усилием воли заставила себя продолжать сидеть спокойно, не ерзая и не теребя руки, и сохраняя безмятежное выражение лица, принялась благодарить его величество за добрые слова. Он небрежно отмахнулся и продолжил:
– Все это заставило меня вспомнить вашего отца. Он был кристально честным и невероятно принципиальным человеком, никогда таких не встречал. Мне стало интересно, как складывалась его семейная жизнь с вашей матерью.
Далия и сама часто задавалась этим вопросом после того, как ей попали в руки его записи. Ответа искать было уже не у кого, но ей и так представлялось очевидным, что семейная жизнь женщины, избравшей своим жизненным принципом «ни веры, ни закона» и мужчины, для которого вера и закон значили чуть больше, чем все, вряд ли складывалась легко. Впрочем, она уже не была уверена в том, когда именно Ноэмия сделала выбор в пользу тотальной беспринципности.
– Этого мы уже никогда не узнаем, – продолжил король, не дожидаясь ее ответа. Подавшись вперед, он неожиданно спросил заговорщическим тоном: – А какие принципы у вас, танна Далия?
Она почувствовала, что беседа начинает принимать опасный оборот.
