Второй акт нравоучительной комедии близился к середине. Произведение, в котором, как задумывалось, глубокая мораль будет облачена в легкую развлекательную форму, не оказывало на зрителей должного воздействия, и, если говорить откровенно, комедия эта была зубодробительно скучна. Сеу Алфей Кармеж, воспитатель короля, уже давно разменявший восьмой десяток лет, сел на скамью неподалеку от сцены, обустроенной в саду, и щуря подслеповатые глаза, стал наблюдать человеческую комедию, гораздо более увлекательную, чем та нелепица, которую показывали со сцены. Конфликт этой комедии заключалось в ожесточенной борьбе со скукой, которую вели зрители по мере своих сил. На данный момент безусловными победителями в этой борьбе могли считаться король, который по своему обыкновению откланялся и удалился через четверть часа после начала спектакля, сославшись на внезапно возникшие государственные дела, и принц Арно, который вовсе на него не явился. В первом ряду сидели принявшие на себя основной удар ее величество королева Сорина с танной Монтеро, принцесса Мелина и молодой альд Лозанн, Фейне и королевский бастард Монсон, а также несколько дежурных фрейлин королевы и принцессы. Несчастным приходилось смотреть пьесу – королеве для того, чтобы не уронить свое королевское достоинство, а остальным – чтобы не вызвать неудовольствие королевы. Следующим рядам повезло больше: они спали, предавались мечтам, тайком держались за руки и другие части тела, читали, отважно рискуя испортить зрение в скудном свете луны и светильников, занимались рукоделием, шепотом играли в слова или просто сплетничали.
На последних двух рядах, в самом углу, укрытые тенью дуба, расположилась веселая компания, состоящая из танны Эртега, хрониста Мальвораля, альдов Кане и сеурина Мантеня, и еще пары молодых придворных, имена которых задержались в памяти почтенного тана Кармежа по причине их совершенной никчемности. Так вот, веселая компания, нимало не смущаясь развертывающимся поучительным представлением и присутствием монарших особ, играла в карты, используя в качестве стола серебряный поднос (по всей видимости, бесстыдно украденный из кухни), лежавший на коленях у танны Эртега. Периодически негодники сотрясались в приступах сдавленного смеха, переходящего в хрюканье. Придворные оглядывались и смотрели на них – кто-то с укоризной, как королева, кто-то с возмущением, как танна Камилла Монтеро, а кто-то с завистью, как Эраш Монсон.
Отметив основные конфликты, сеу Кармеж перешел к эстетической части – любованию красавицами. Он долго и безуспешно искал глазами свою «фаворитку» – прекрасную Иву Нелу, но увы сей цветок большую часть времени пребывал запертым в оранжерее. Тогда его взор обратился к ослепительной Камилле Монтеро, однако альда, недавно вернувшаяся с богомолья, была какой-то нервной и беспокойной, и, хотя нельзя сказать, чтобы она подурнела, но былую ослепительность утратила. Довольно быстро покончив с остальными дамами, сеурин вновь перевел взгляд на танну Эртега, которая, надо отметить, в этот вечер блистала. Она была как-то необычайно весела, что у некоторых женщин обычно предвещает грозу. Сейчас она было мало похожа на ту скромную простую милую девушку, несколько месяцев назад появившуюся при дворе.
Он еще тогда понял, что она темная лошадка, и не слишком доверял ее видимой скромности, которая казалась ему лишь причудливой формой той чудовищной гордости, которая была присуща всем Эртега.
Десятки представителей этого древнего и гордого рода наверняка завертелись бы веретеном в своих усыпальницах, узнав, что одна из них стала любовницей принца, словно какая-то актриска. Еще меньше они бы, вероятно, одобрили историю с ограблением танной Далией половины двора, однако в последнем сеу Кармеж уверен не был – если, конечно, говорить о настоящих Эртега, каковыми они были на самом деле, а не о тех, которые были описаны в хрониках и балладах (по большей части сочиненных по их заказу, к слову).
Тан Кармеж не любил хронистов, полагая, что они то и дело придумывали всякую нелепицу (а те, кто не придумывал сам, переписывал из более ранних источников). В особенности от вредоносного племени пострадал бедняга Лорн Базас, который был королем слабым, но не слабоумным, каковым описывали его хронисты, служившие Фейне и Альменарам. Ему принадлежало несколько прекрасных начинаний, которые, несомненно, принесли бы Бреле немалую пользу, если бы ему удалось претворить их в жизнь. К несчастью, последний Базас оказался заложником многочисленных ошибок, совершенных своими предшественниками, исправить ситуацию он не смог, и ему пришлось принять на себя всю тяжесть последствий.
