– В таком случае вас не затруднит позволить мне здесь все осмотреть?
Ну уж нет. Я скрестила руки на груди.
– Затруднит. Какие бумаги разрешают вам копаться в вещах отца и моих? На момент моего отравления эта комната стояла закрытой три года. Стефания и Георг могут это подтвердить. Что бы я тут ни делала – вас это не касается.
Или отправитесь вслед за Хорошиловым… Но это я говорить вслух не стала. Впрочем, еще один порыв холодного ветра сказал все за меня.
Местный трибунальщик покачал головой.
– Я не враг вашему роду, госпожа.
Но и не друг. Вслух же я отозвалась мягче:
– Есть вещи, в которые я бы не хотела посвящать посторонних. Если вы хотите поговорить со мной, то мы продолжим разговор в столовой. Нет – я вас не задерживаю.
Колебался Голицын всего мгновение.
– Идемте. Покажите, где здесь столовая.
Я кивнула и направилась к выходу из кабинета. Уже добралась до двери, как ощутила движение за спиной. Развернулась – и обнаружила Голицына сидящим на корточках около отодвинутого стеллажа.
– Что вы себе…
– Простите, – он быстро поднялся на ноги, – мне показалось, что я слышал оттуда какой-то звук. Из-за стены.
– Смешно. В этой комнате не было никого три года.
– Еще раз прошу меня простить, – трибульщик направился к выходу, – проверять подобное – мой долг.
Что-то слабо верится… Но ловить его было не на чем. Да и что, в самом деле – бить в лицо, что ли? Да, с Маратом помогло, но он – просто заигравшийся идиот, явно причастный к происходящему. А трибунальщик… Тронешь такого – потом проблем не оберешься.
Перепоручив гостя обнаружившейся в холле Стефании, я поднялась к себе. Стоило начать переодеваться в с трудом раздобытую в гардеробной рубашку, как на кровати возник Ловец.
– Ты, это, думай, что ли. А если бы я тебя не успел бы остановить? Отправят в тюрьму, заблокируют родовую связь – и все, Сосредоточие чахнуть будет…
– Потом, – местные пуговицы не слишком хорошо поддавались, – ты лучше скажи: этот блондин какую-то магию применял?
Ловец почесал голову. Задней левой лапой.
– Нет. И да. Не знаю… Надо подумать, – сказал он и растворился в воздухе.
Вот прекрасно… И кого спрашивать? Георга? Ну, в общем-то, да, второй вариант только Анна Михайловна. Ну да ладно, разберемся сначала с этим трибунальщиком.
Голицын сидел в столовой и пил чай. Отставив палец, мелкими глотками… Вот только взгляд у него цепко осматривал и стеллажи, и сервизы, и Стефанию, которая краснела, бледнела, но рассказывала, как все случилось:
– А я гляжу: госпожа бледная какая-то. Ну устала, бывает, я зову, а она не отзывается. Ну, думаю, ладно, устала. Гостей-то мы давно не принимали…
Я замерла, прислушиваясь. Подробности знать хотелось и самой.
– Но потом я смотрю – а у нее ногти почернели. Ну я пошла к Георгу, а он… В общем, пока я его нашла, пока все объяснила… Он сначала ничего не понял. Говорил что, мол, поздно, нечего переживать, ну спит, ну выпила. Я его притащила – на ногти смотреть. Он пока пошел, пока осмотрел… Пошел к себе, а как вернулся – она лежит, словно бы и не дышит…
– А остальные гости?
– А они спали уже.
– И вы не стали будить Марата Евгеньевича?
– Он… Спал.
Ясно все.
Я вошла в комнату, обозначая свое присутствие. Стефания тут же залилась краской и подскочила на ноги.
– Госпожа, я…
– Все в порядке.
По крайней мере хотелось в это верить.
– Я вас не задерживаю, – мягко, но со значением проговорил Голицын, – вы помогли составить картину преступления, можете идти.
Стефания, виновато косясь на меня, удалилась. Когда за ней закрылась дверь, Голицын отставил в сторону чай.
– Госпожа Ланская, давайте сразу обозначу свою позицию. Я переведен из Петербурга, – со значением проговорил он, – в котором многие обеспокоены происходящем в Москве. Особенно происходящем с некоторыми родами, некогда бывшими опорой нашего государства. В том числе и с вашим.
Я ничего отвечать не стала, и трибунальщик продолжил:
– Выбором вашего деда было уйти с политической арены – и это его право. Ваш отец же… занимался важными вещами, – Голицын смотрел прямо мне в глаза, – возможно, вы понимаете, о чем я. Или пока нет. Но, так или иначе, его смерть была… Скажем так, несмотря на то, что авария случилась вроде как по прискорбному, но возможному стечению обстоятельств, она вызывает много вопросов. Как и случившееся после. Три года – достаточный срок, чтобы прийти в себя, а вы сначала, едва став совершеннолетней, заключаете помолвку, потом едва не убиваете собственную домработницу, потом кто-то пытается вас отравить, потом вновь непонятный припадок…
– На что вы намекаете? – прямо спросила я.
– Пока – лишь на то, что, вполне возможно, у вашего рода есть враги, которые желают зла вам в первую очередь. Скажите – ваш отец не оставлял вам никаких записей?
– Нет, – бросила я раньше, чем осмыслила вопрос.
– Никаких заметок или книг? Может быть говорил, как найти его труды?
– Увы, нет.
– Я уже получил сведения, что у вас после отравления амнезия, но, может быть, вы все-таки что-то помните о том, где остались его книги, тетради или заметки?
Я вновь покачала головой.
Голицын глубоко вздохнул.
