– Здравствуйте, меня зовут Зет-два Танго, моё местоимение «они», и сегодня мы расскажем вам об офлайн-версии нашей экспозиции «Ретроспектива Пост-Арта», – бритая наголо девушка без бровей, босая и в каком-то подобии римской тоги встретила прихрамывающего профессора Райдера и одетого в свой лучший костюм в мелкую полоску Хесуса Родригеза перед входом в старое здание муниципального бостонского Института Современного Искусства. Галерея давно перекочевала в виртуальное пространство, как среду более гармоничную и восприимчивую к актуальным арт-тенденциям, но в этом году её крипто-кураторы поддались на настойчивые уговоры партийных функционеров и согласились организовать осязаемую эмуляцию небольшой части кибер-экспозиции в опустевшем, почти что полностью заброшенном историческом здании, которое уже покрылось паутинами трещин, а кое-где, особенно по углам, начало усиленно крошиться.
По спиральным, с вкраплёнными иероглифами, татуировкам гида Хесус распознал в ней адепта культа техно-вуду, причём достаточно высокого уровня посвящения, подобных ей ему видеть раньше не доводилось, просто так запросто на улице их уж точно не встретишь, а тем более в бедных испаноязычных районах. «Такие выдёргивают кабель из головы и выбираются из капсулы в офлайн очень нечасто», – подумал он, разглядывая свеженький, аккуратно наклеенный серый прямоугольник пластыря у девушки на затылке.
Вслед за ней профессор и слегка оробевший Хесус вошли в огромный, залитый ярким, слегка желтоватым, светом зал. Пространство, чьи своды подпирали мраморные колонны, было заполнено причудливыми объектами на огороженных площадках, между которыми лениво фланировали группки людей – нарядные, холёные, высокомерные – молодой чиканос сразу же почувствовал себя неуютно в этом чуждом, пропитанном спесью обществе. Он даже поёжился. И запах… Хесус осторожно втянул воздух ноздрями. Чувствовалось что-то искусственное в этой атмосфере. Ему, выросшему в пёстром и шумном мире фавел с их резкой палитрой запахов, стерильно-ионизированный воздух галереи казался каким-то подозрительно мёртвым. Он никогда не бывал на подобных глянцевых мероприятиях и к такой публике тоже совсем не был приучен. В квартале ну или даже в кампусе люди были совсем не такими, с ними всё было понятно и просто. Он знал, как держаться со своими, что и когда говорить, когда смолчать, когда шутить, а когда и уступить, а тут… Эх-х…
Хесус почувствовал, что его сковывает ледяной страх, ладони мелко дрожали. Он не знал, как справиться с этой неизвестно откуда взявшейся дрожью, куда девать похолодевшие руки, где их спрятать. Ему казалось, что взгляды всех, рассеянно блуждающих между инсталляциями, в этом зале гостей исподтишка прикованы исключительно к нему. Странно, но, когда он выступал перед своими, и даже с трибуны на многотысячном стадионе, у него не было подобных проблем. Наоборот. Толпа всегда напитывала его своей энергией, придавала силы. Здесь же он ощущал себя туземцем в перьях, привезённым из заморских колоний для потехи в метрополию к монаршему двору, где к тому же придворный шут использовал целый выводок кошек в качестве музыкального инструмента. С потолка лилась очень странная прерывистая мелодия, перемежаемая утробным рыком и дикими гортанными выкриками. Он не сдержался и, досадливо поморщившись, потёр уши.
– Специально для этого мероприятия композиторка Лашанна Ли Кук написала атональный реквием, основанный на глубинных ритмах племени Коса и уроженцев Гарлема третьей четверти двадцатого века в исполнении сводного оркестра людей с поражениями мозга и синдромом Дюрбаха, – Зет-два замолчала, подняв указательный палец, и через полминуты продолжила, – особенно любопытен вот этот только что прослушанный нами отрывок – безумная гонка звуковых образов, перемежающаяся суетливым вербальным шумом – он символизирует позитивный, несущий свободу хаос современности.
Профессор Райдер немного скривился, – звуки показались и ему чрезмерно резкими и назойливыми, но промолчал. Он сам постоянно ратовал за нейроразнообразие и нещадно бичевал тех, кто давал хотя бы малейший повод усомниться в лояльности теории максимально распылённой нормативности, но грубая реальность, как всегда, била по подсознанию и заставляла прибегать к изрядным усилиям воли, чтобы напомнить самому себе о социально одобренной реакции.
В центре наспех приведённого в порядок после десятилетней консервации выставочного зала расположился двадцатифутовый цветок, сплетённый из колючей проволоки песочного цвета. В его очертаниях пряталась агрессия, угол раскрытия лепестков едва скрывал зубастую сердцевину растения. Зет-два Танго остановилась в пяти ярдах от скульптуры и, кашлянув в кулачок, приступила к рассказу: