— Если бы он был самым главным! Он всего только главный над этим спецназом. — Смирнов поднял глаза на Казаряна, поморгал ими, размышляя. — Нет, Рома, подождем его реакции на наши завтрашние действия.
— А если уйдет? — Казарян был деловит. К нему тоже вернулась сыщицкая молодость.
— Некуда ему уйти. Да и не будет он даже пытаться. Не дурак — твердо знает, что жизнь уже прожита. Итак, завтра мы нагло — чем раньше, тем лучше — посещаем дорогих наших друзей. Я трясу Голубева, Виктор, Федоров за тобой, а ты, Рома, займешься Бартеневым.
— Каким Бартеневым? — не спросил, ахнул Виктор.
— Режиссером твоим, Виктор, — объяснил Казарян. — Дурачком-всадником на белом коне.
Ровно в девять утра, игнорируя вопросы привратницы, Смирнов миновал вестибюль-оранжерею, поднялся в лифте на шестой этаж и позвонил у нужной ему двери.
Открыл сам Семен Афанасьевич. Был он в стеганом шелковом халате, и пахло от него яичницей: недавно проснулся, завтракал сейчас.
— Чем могу быть полезен? — спросил он строго.
— Многим, — приветливо откликнулся Смирнов и представился, будто не ведая, что собеседнику все известно о нем: — Полковник МУРа в отставке Смирнов.
Руки он Голубеву, правда, не подал. Не желал ручкаться и тот, ответно представляясь:
— Полковник Государственной безопасности в отставке Голубев. Слушаю вас.
— В дверях? — поинтересовался Смирнов.
— Прошу, — вынужденно пригласил Голубев и царственным жестом указал на кресла в холле. Уселись, по стариковски усаживаясь надолго. И повторно: — Слушаю вас.
— Запалил я тебя, Сема, с двух концов запалил, — ласково сказал Смирнов.
…Виктор, развалясь, сидел в привычном уже для себя кресле и рассматривал квартиру-бонбоньерку. На Диму он не глядел, неинтересно ему было на него глядеть. Дима, устроившись напротив, был тих и потерян: ничего хорошего он не ждал от Виктора и от жизни. Виктор наконец остановил блуждающий свой взор. На фотографии остановил.
— Зря ты эту фотографию в открытую на стену повесил, — сказал он Диме.
— Это почему же?
— Мужичок-то, который лошадку под уздцы держит, исчез бесследно.
— А я здесь причем?
— Я как раз и хочу узнать в подробностях, причем здесь ты.
…Казарян вошел в битком набитую холуями режиссерскую комнату съемочной группы и — патриарху все позволено — невежливо распорядился:
— А ну все отсюда! Мне с вашим режиссером один на один поговорить надо!
Холуи разом посмотрели на своего режиссера — как, мол, быть? — но режиссер на них не обращал внимания. Он улыбался Казаряну. Холуи вымелись.
— Излагай, Суреныч, что надо, — предложил режиссер.
Казарян уселся за его стол (режиссер как большой художник валялся в кресле), смел со столешницы тыльной стороной ладони только ему видимые крошки и спросил грустно:
— Дрюня, ты — дурак?
— Хорошо начинаем разговор, — отметил режиссер.
— Закончим его еще лучше, — пообещал Казарян.
Семен Афанасьевич Голубев, слушая Смирнова, то собирал свой роток в куриную гузку, то, не раскрывая губ, раздвигал его в идиотское подобие улыбки.
— Ты же профессионал, Сема, зачем же надо было так следить на квартире Олега? — горестным вопросом определил главную промашку своего собеседника Смирнов.
— Не было никакого журналиста, и, следовательно, моей ошибки не было, — раскрыл свой нервический рот Голубев. — Разговор ни о чем, милиционер.
— Ошибаешься, Сема. Журналист был, потому что в редакции газеты имеется вариант его статьи, в которой, как гипотеза, рассматривается существование организации, сильно смахивающей на вашу. Ну да, Олег — перекати-поле, человек без корней. Но не бомж, столь любимый вами человеческий тип, Сема. Так что был журналист Олег, и есть его статья. Стоит только всерьез начать разматывать гнусную историю его ликвидации, и эта история вкупе со статьей станет сенсацией для демократической прессы.
— А ты еще спрашиваешь, зачем я наследил, — усмехнулся Голубев.
— Лично самому идти надо было?
— Нет у меня людей, которые могли бы квалифицированно с бумагами разобраться.
— А у тебя большой опыт, приобретенный во времена борьбы с диссидентами, — догадался Смирнов. — Что собираешься делать, Сема? Хозяйка-то квартиры опознает тебя на раз, два, три.
— Будешь шить мне убийство этого журналиста?
— И убийство Алексея Борзова. И убийство Сергея Воропаева, и убийство подручного твоего конюха-мальчишки…
— Алиби у меня, милиционер. По всем перечисленным тобою случаям.
— Ну, естественно, на кой ляд самому стрелять! Но ведь есть и такой вид преступления, как организация убийства. И здесь ты не отвертишься. Взятый за рэкет, Вячеслав Калинов уже рассказал мне, что операцию с Алексеем Борзовым разрабатывал ты. — Не сдержался Смирнов, рявкнул: — Ты, паскуда!
— Рассказал, а не показал, — спокойно разобрался в нюансах Голубев. — Большая разница.
Виктор утомился, обрабатывая Федорова так, чтобы ни на лице, ни на теле известного эссеиста не было следов насилия. Последний раз врезал — как точку поставил — ребром ладони по почкам, кинул тряпичного Диму в кресло и сам устроился напротив. Отдыхать. Быстренько отдохнул и спросил:
— Будешь давать показания?
