— Некуда. — Еще раз уверенно заявил Смирнов. — Дело-то ваше секретное, и о том, что оно провалилось, ты можешь поговорить с теми, кто знает о нем. С работодателями своими ты говоришь только тогда, когда они тебя вызывают. Ну, а к нам, влезшим в эти вонючие тайны помимо твоего желания, по старой памяти можно припереться и без спроса.
— Когда вы с Ромкой окончательно поняли, что в этом деле задействован я?
— В принципе мы не собираемся отвечать на твои вопросы, — вместо Смирнова ответил Казарян. — Но на этот ответим. Окончательно поняли, когда ты пятнадцать минут тому назад заявился сюда. А догадались после того, как узнали подробности операции по укрощению группировок. Почерк-то знакомый.
— А чистенько я их накрыл, а? — погордился Ларионов.
— Хвастаться нечем, — осадил его Казарян. — Методика-то Саней была разработана еще лет двадцать-тридцать тому назад. Правда, коварство, подлость и вранье — твои. Этого не отнять.
— Подлость! Коварство! — Приличная доза сделала свое дело, и Ларионова безудержно повело на монолог. — Если вам еще не надоело жить в бардаке, именуемом перестройкой с демократическим образом жизни, то мне надоело до блевотины. Мне надоело, что моя Москва разлагается, как тифозный труп. Мне надоели разбитые мостовые, вонючие подворотни, засранные и зассанные дворы, мне надоели кооперативные палатки с немыслимыми ценами, пустые государственные магазины и очереди, очереди, очереди. Мне надоели гнусные молодчики, вдруг ставшие хозяевами жизни, мне надоели старые начальники, обтяпывающие только свои делишки, мне надоели новые начальники, считающие, что все, происходящее сегодня, — в порядке вещей.
— Больная совесть Москвы. — Оценил ларионовские переживания Казарян. — И что же ты сделал, чтобы защитить нас от этого безобразия?
— Мне предложили навести порядок в нашем городе, и я согласился.
— Кто предложил? — спросил Алик.
— Главное, не кто, а что. Катастрофически ухудшающееся положение в городе и стране.
— Ну, а не главное? Кто? — настаивал Казарян.
— Не мой секрет, Рома. Поэтому ответить не могу.
— Можешь не отвечать, — сказал Смирнов. — Догадываемся. Я спрошу тебя о другом: какой порядок предложили тебе навести в городе? Новый?
— Ты же не собирался задавать мне вопросы, — напомнил Ларионов. — Но я отвечу, Саня. Не новый. Твердый.
— И для этого создали этот идиотический комитет общественной защиты. Затейка-то пованивает, — ответил Смирнов. — Ничьи спецназы и самообразовавшийся комитет! Забавно, забавно. Комитет из лучших представителей всех слоев общества призывает к защите Отечества, и ничьи спецназы по их призыву устанавливают твердый порядок, столь необходимый замордованному обывателю. Приводится в рабочее состояние проржавевшая машина управления, все становится на свои места, и комитет, как фиговый листок, прикрывая неприличные органы, до открытого осуществления диктатуры, делает вид, что он — власть. Это при удачном для определенных кругов раскладе. А при неудачном — дурацкий этот комитет делается козлом отпущения и отдается на растерзание демократической общественности, как организатор антиконституционного заговора. Умозрительно все вроде продумано безукоризненно. Но… — Смирнов запаузил, чтобы выпить водички, выпил и продолжил: — Но присутствие в таком раскладе непрофессионалов всегда чревато неожиданностями, Сережа. Шило в мешке, оно и есть шило, чтобы вдруг ни с того ни с сего высунуться на белый свет. Дурачки из комитета страстно хотели властвовать уже сейчас, в тайном и, как им казалось, всесильном состоянии. Вот и высунулись, вот и погубили всю вашу затею.
— Считаешь, что дело проиграно? — спросил Ларионов и сам себе налил еще полстакана.
— Я не считаю, я знаю: — И Смирнов налил в свою рюмку. — За наш успех, Сережа.
— Ты ведь, наверное, хорошо помнишь, что сказал тебе на прощание Греков? — Ларионов поднял стакан. — Он сказал, что, в конечном счете, всегда проигрываете вы. Он был прав, Саня. Будь.
Казарян, Виктор и Алик с глубоким вниманием следили за тем, как выпивали эти двое. Смирнов выпил, понюхал ладошку и сказал:
— Ты забыл одну малосущественную деталь, Сережа. Греков — мертвый, а мы — живые.
— Все условно, Саня. Я бы мог очень легко и непринужденно раздавить ваш игрушечный заграничный автомобильчик бэтээром. Вместе с вами.
— Не ври нам. И себе не ври. Ты не мог.
— Это почему же?
— Потому что ты до судорог боялся сделать это.
— Я боялся, а ты нет?
— Именно. Вы боялись меня, а я вас не боялся. Поэтому вы прятались, и мы играли почти в открытую. Вы и ваше предприятие, Сережа, беззаконны.
— Так же, как и твои действия, Саня, между нами разницы нет.
— Колоссальная. Вы убивали.
— По необходимости. Если бы тебе понадобилось, и ты бы убивал. Я тебя знаю.
— Господи, какая ты скотина! — удивился Казарян.
— Хотите знать, что я о вас думаю? — спросил Ларионов и встал.
— Нет, — сказал Смирнов и предложил свой вопрос: — Хочешь знать, почему вы проиграли?
— Мы еще не проиграли.
— Вы проиграли, потому что ждали. Ждали смуты, беспорядков, ужаса обывателя, чтобы явиться спасителями. А смуты-то — нет и нет!
— В нужное время возникнет.
